Майя Кучерская, автор самой свежей биографии Николая Лескова, отметила, что «Соборяне» писались автором параллельно с романом «На ножах». И два эти произведения как бы символизируют светлую и тёмную сторону описываемой действительности.
Между двумя книгами, кстати, действительно много созвучий и переброшенных мостиков. От мелких деталей (упоминание задушившей крестьянина щуки и эпизода с шаровой молнией) до крупных: отец Евангел из «На ножах» – своего рода набросок к священникам романа «Соборяне».
Но начну с подзаголовка. Именно слово «хроника» определяет сюжетные смыслы. Хроника – рассказ о событиях, таких как они есть. Без начала и конца. Без нравоучения, вывода или «дуги персонажа». Николай Лесков первым из русских писателей использовал термин «хроника» в отношении романа.
Здесь нет желания провести какую-то интригу, вывести авантюрный или любовный сюжеты. В основе романа желание описать жизнь провинциальных русских священников. Дать им, наконец, слово в русской литературе.
При этом Лесков, что важно отметить, блестяще знает предмет. Он знает и русскую глубинку, отличную от Москвы и Петербурга, отличную от барских взглядов из парижей. Он же знает и священнические круги. Лесков – сам выходец из духовного сословия. Кому как не ему было написать первый роман на эту тему?
Я бы назвал этот роман первым удачным у Лескова. «Некуда», «Обойдённые», «На ножах» не обладают такой же цельностью или не показывают такого блестящего владения языком.
Язык Лескова в «Соборянах» – это что-то совершенно новое. Он не просто показал фигуры священников. Он дал им возможность говорить своим ярким, самобытным и уникальным языком.
Особенно это проявляется в самой большой главе, раскрывающей наивный дневник отца Савелия Туберозова. Он весь, без сбоев, выписан причудливой смесью русского и церковного языков. И это не стилизация. Это – опять же блестящее владение Лесковым своим предметом.
В центре романа Лесков выводит три типажа русских священников. Отец Савелий Туберозов – типаж неукротимого, но мудрого борца, готового на самопожертвование во имя впитанных им идеалов веры. В то же время он – настоящий пастырь, отец.
Дьякон Ахилла Десницын – сгусток буйной энергии, неперебродившее мальчишество, живущее в гигантском и могучем мужике. Искренний во всех порывах: от праведного гнева до глубокого раскаяния. И эти крайности в нем могут сменяться буквально в одну минуту.
Наконец, самый малоприметный из троицы героев священник Захария Бенефактов. Простенький смиренник. Да, вроде бы неприметный, но именно такой, на котором и держится приход, покуда первые два в своих борениях и крайностях на время выбывают из служения.
Совершенно прекрасно и окружение главных героев в романе. Выписанный Лесковым фон уездного городка и его обитателей сам по себе заслуживает внимания. Сколько тут всякой дивной живности!
От оригинальной барыни Плодомасовой, пережившей пятерых венценосцев, до городского дурачка Данилки. С плотным заполнением этих полюсов прочими любопытными горожанами.
И все они живут своими ежедневными заботами, далекими от великих тем литературы. Тут нет революционного горения или глубоких любовных драм. Зато здесь есть повседневная действительность.
Они, горожане эти да мещане, и зло, и добро вершат по своей сиюминутной мелочности, без дальнего прицела, без великой цели. Настоящую волну взметает приезд столичных чиновников.
Вот это – образ зла. И совершенно неспроста у Лескова прибывшие с ревизией Борноволоков и Термосесов «родом» из нигилистов, хотя уже бывших. Отъявленные мерзавцы и торговцы душами (своими и чужими) они как бы завершают эволюцию нигилизма, которую Лесков вел через свои предыдущие романы. Дескать, закончат эти бесы или в тюрьме, или продав душу дьяволу.
Но всех их так или иначе переживут и отец Савелий, и дьяков Ахилла, и отец Захария. И пусть они умирают в конце хроники, но хроника – не сюжет, в ней смертью течение жизни не прерывается. Смертию в ней попирается смерть.
8 из 10
Очерк написан в рамках чтения произведений Николая Лескова, объявленном каналом БиблиоЮлия: