Синий трубочист
Я не знаю, с чего начать. Руки дрожат, чернила растекаются по бумаге, словно кровь по мраморной плите. Пишу - и сам не верю, что это происходит со мной, с нами, в нашем, казалось бы, упорядоченном мире. Но молчать больше нельзя.
Всё началось с тишины.
Тишина - вот что разбудило меня посреди ночи. Не скрип половиц, не шорох за окном, не мерный стук часов на камине. Тишина. Абсолютная, гнетущая, будто весь дом накрыло саваном. Она давила на уши, на разум, на самое сердце - словно сама ночь затаила дыхание, поджидая чего‑то неминуемого.
Я поднялся, накинул халат, зажёг свечу. Пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на когтистые пальцы. Тени шевелились, будто пытались дотянуться до меня, шептали беззвучно, но я всё же различал в их движении какой‑то зловещий узор.
- Холмс? - окликнул я, но ответа не последовало.
Его комната была пуста. Постель не смята. На столе - ни следа работы, ни разбросанных бумаг, ни трубок, ни склянок с реактивами. Только одинокая записка:
«Ватсон, если вы читаете это - значит, я уже там, где время течёт иначе. Не ищите меня. Или ищите. Как пожелаете».
Я перечитал записку трижды. Буквы словно пульсировали. В четвёртый раз я читать не стал.
*
Я вышел в ночь. Лондон дышал мне в лицо сыростью и смрадом сточных канав. Фонари мерцали, будто глаза невидимых тварей, а тени между домами казались живыми - они шевелились, вытягивались, шептали что‑то на языке, которого я не понимал.
Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом, будто город был огромным пустым барабаном, а я - единственной живой душой в нём. Я обходил цирки, подворотни, заброшенные склады - везде, где мог укрыться человек, склонный к театральным жестам. Но каждый раз натыкался лишь на пустоту.
И вот - паб «Синий трубочист».
Вывеска паба висела криво, будто её кто‑то сорвал, а потом небрежно повесил обратно. Буквы «С» и «Т» светились бледно‑зелёным, словно фосфоресцирующие кости. Дверь скрипнула, когда я толкнул её, и звук этот был похож на стон умирающего.
Внутри - полумрак, пропитанный дымом и чем‑то ещё. Чем‑то сладковатым, тошнотворным. Запах напоминал смесь ладана, тухлых яиц и… мёда. Он обволакивал, проникал в лёгкие, заставлял голову кружиться.
Я нашёл Холмса в дальнем углу. Он сидел за столом, покрытым странными символами, выгравированными прямо в дереве. Вокруг него клубился туман, будто дым от невидимых трубок.
- Ватсон! - Холмс поднял кружку, и жидкость в ней переливалась всеми оттенками чёрного. - Вы пришли!
Голос его звучал… не так. Слишком ровно, слишком мелодично, будто он пел песню, которую никто другой не слышал. В его глазах отражались огни, но это были не огни паба - это были звёзды, далёкие и холодные, вращающиеся в безумном танце.
- Холмс, - я шагнул вперёд, и пол под ногами заскрипел, как гнилые доски на кладбище. - Что вы здесь делаете?
- Праздноваю, - Холмс засмеялся, он был явно навеселе от пива. - Юбилей нашей дружбы, Ватсон! Разве это не повод?
- Повод! - радостно согласился я.
В итоге мы с Холмсом отпраздновали юбилей нашей дружбы вместе. А не как обычно!
Ещё мы после паба попёрлись к дому Лестрейда, долго выли по-волчьи под его окнами, а потом бегали от разъярённого инспектора по всему Лондону.