«Зачем тебе премия? У нас ипотека!» — Как я вышвырнула мужа-крохобора из квартиры вместе с его калькулятором.
– Свет, ну ты чего как маленькая? Какая шуба? Какие сапоги? У нас ипотека сто сорок тысяч в месяц! Переводи свою премию на наш общий счет, я завтра же закину их в досрочное погашение. Нам еще восемь лет эту кабалу тянуть, а ты решила на тряпки спустить двести косарей? Совсем с дуба рухнула?
Я стояла у плиты и деревянной лопаткой переворачивала куски куриного филе. Масло на раскаленной сковородке громко зашипело, брызнув мне на запястье. Кожу обожгло, но я даже не дернулась. Просто смотрела, как белое мясо покрывается золотистой корочкой, и слушала густой, самодовольный баритон своего мужа.
Был вечер пятницы. Я только час назад приползла с работы. Конец года в логистической компании — это ад. Двенадцать часов за монитором, звонки, накладные, фуры, которые застряли на границе. У меня гудели ноги, под глазами залегли тени размером с блюдце, а в голове всё еще крутились экселевские таблицы. В нашей новой, пахнущей свежей штукатуркой и дорогим ламинатом квартире, гудел встроенный холодильник.
А за моим кухонным островом из искусственного камня сидел Максим. Мой законный супруг.
Максим сидел в своих любимых домашних штанах с вытянутыми коленками, пил крафтовое пиво из пузатого бокала и листал что-то в телефоне. От него пахло солодом и дорогим парфюмом, который он купил себе на прошлой неделе. За мой счет, естественно.
– Максим, – я убавила газ. Конфорка тихо щелкнула. Взяла бумажное полотенце и вытерла каплю масла с плиты. – Я не собираюсь покупать шубу. Я хочу купить себе нормальный зимний пуховик, потому что в старом у меня уже молния расходится. И сапоги, потому что мои протерлись до дыр. А остальные деньги я хочу отложить на стоматолога. У меня зуб мудрости ноет вторую неделю. Это моя годовая премия. Я пахала за нее как проклятая.
– Ой, только не надо вот этих драм! – Максим закатил глаза, с громким стуком поставив бокал на стол. На камне остался влажный кружок. – Пахала она! Я, между прочим, тоже работаю! У нас общий бюджет, Свет! Мы семья! Ипотека — это наш общий долг. Чем быстрее закроем, тем быстрее заживем по-человечески. А зубы можно и по ОМС вырвать, неженка какая. Давай, переводи. Я уже всё посчитал, если мы эти двести кусков закинем, срок на полгода сократится.
(Общий бюджет. Мы семья. ОМС. Господи, какой же ты феерический жлоб).
Внутри меня, где-то в районе желудка, начал скручиваться тугой, ледяной узел.
Я вспомнила, как три года назад мы покупали эту квартиру. Вернее, как ее покупала я. Мне было тридцать восемь, когда я продала свою добрачную однушку в хрущевке, доставшуюся от бабушки, добавила все свои сбережения и внесла первоначальный взнос. Ипотеку оформили на меня, потому что у Максима кредитная история была испорчена каким-то мутным микрозаймом из его бурной молодости.
Максим тогда клялся, что будет платить половину. «Светик, мы же вместе, мы всё потянем!».
Ага. Потянули.
Первые полгода он честно переводил мне половину суммы. А потом его сократили. Он «искал себя» четыре месяца, лежа на диване с приставкой. Я тянула ипотеку, коммуналку, продукты. Я брала подработки, сводила балансы для трех ИП по ночам. Я спала по четыре часа. Я забыла, как выглядят салоны красоты, красила волосы дома краской из супермаркета, от которой щипало кожу.
Потом Максим устроился менеджером в салон по продаже какой-то элитной сантехники. Зарплата — копейки, зато «проценты с продаж». Процентов этих я почти не видела. Зато видела новые гаджеты, дорогие кроссовки и крафтовое пиво. Когда я спрашивала про деньги на ипотеку, он делал жалобное лицо: «Светуль, ну не сезон сейчас, унитазы не продаются. У тебя же зарплата хорошая, закрой в этом месяце сама, я потом отдам».
«Потом» не наступало никогда. Из ста сорока тысяч ежемесячного платежа его вклад был в лучшем случае тысяч тридцать. И то, если я выпрашивала их со скандалом.
А теперь он сидит на моей кухне и требует мою годовую премию, чтобы сократить срок кредита, который он де-факто не платит.
– Максим, – я повернулась к нему, опершись руками о столешницу. Керамогранит под ладонями был холодным. – Ты в этом месяце перевел мне на ипотеку ровно пятнадцать тысяч рублей. Остальные сто двадцать пять заплатила я. Плюс продукты. Плюс бензин. Какого черта ты распоряжаешься моей премией?
Максим побагровел. Его лицо, обычно лощеное и ухоженное, пошло красными пятнами. Он терпеть не мог, когда я начинала считать деньги.
– Ты опять за свое?! – он вскочил со стула. Стул с противным скрежетом проехался по ламинату. – Опять копейки считаешь?! Я мужик, я стараюсь, я ищу варианты! У меня сделка на миллион срывается, я на нервах весь, а ты мне мозг пилишь из-за каких-то сапог! Да ты просто мелочная, меркантильная баба! Тебе только бабки нужны! Никакой поддержки от тебя нет!
Он схватил свой телефон со стола.
– Раз ты такая умная, сама свою ипотеку плати! Я вообще съеду, посмотрим, как ты завоешь одна с таким платежом!
Он шагнул в коридор, демонстративно громко топая.
(Завою. Одна. С таким платежом. Ой, напугал ежа голой задницей).
Я не стала кричать в ответ. Я не стала плакать от обиды на его слова. Я просто подошла к плите, выключила газ. Сняла сковородку с конфорки.
Затем я пошла в коридор.
Максим стоял у шкафа-купе, делая вид, что ищет свою куртку, явно ожидая, что я сейчас брошусь ему на шею, буду извиняться и умолять не уходить.
Я молча открыла нижний ящик комода. Достала оттуда большую спортивную сумку. Ту самую, с которой он ходил в фитнес-клуб (абонемент в который, к слову, тоже оплачивала я на его день рождения).
Я бросила сумку ему под ноги.
– Че это? – он непонимающе уставился на черную ткань.
– Твой багаж, Максим, – мой голос звучал ровно, как метроном. – Ты же хотел съехать? Отличная идея. Собирай вещи.
Его глаза округлились. Наглая маска обиженного мужа начала сползать, обнажая растерянного мальчика, у которого внезапно отобрали любимую игрушку.
– Свет... ты че, реально? Из-за премии? Я же на эмоциях сказал... Ну психанул, с кем не бывает. У меня на работе завал... – он попытался улыбнуться, но вышло жалко.
– Собирай вещи, – повторила я, глядя прямо в его бегающие глаза. – У тебя есть пятнадцать минут. Иначе я сама их соберу. И выкину с балкона.
Я развернулась и пошла в спальню. Открыла его половину шкафа.
Мои руки работали сами по себе. Быстро. Жестко. Я сгребала его рубашки вместе с вешалками и швыряла их в сумку, которую притащила следом. Следом полетели его джинсы, брендовые толстовки, дорогие носки. Я не складывала их. Я просто комкала ткань и трамбовала ее кулаками.
Максим влетел в спальню.
– Света! Ты че творишь?! Ты мне вещи помнешь! Ты совсем ненормальная стала от своих цифр!
Он попытался выхватить у меня из рук свой любимый кашемировый свитер.
Я резко развернулась. Мой взгляд был таким, что он отшатнулся, споткнувшись о край ковра.
– Не смей ко мне прикасаться. Никогда больше. Эта квартира — моя. Ипотека — моя. Ты здесь никто. Просто нахлебник, который жрал за мой счет, спал на моей кровати и еще имел наглость указывать мне, как тратить мои же деньги на мои же больные зубы.
Я застегнула молнию на сумке. Она едва сошлась.
Я схватила сумку за ручки. Она была тяжелой, но я волоком потащила ее в коридор. Пластиковые колесики с противным звуком царапали ламинат.
Я распахнула входную дверь настежь. Из подъезда повеяло холодом и запахом старой штукатурки.
Я размахнулась всем телом и вышвырнула сумку на лестничную клетку. Она перевернулась и тяжело ударилась о бетонный пол. Из внешнего кармана вывалился его дорогой дезодорант и покатился к лифту.
– На выход, – скомандовала я, указывая рукой на дверь.
Максим стоял посреди коридора. Его лицо было серым. В глазах плескался настоящий, животный страх. Он понял, что это не игра. Что халявная кормушка захлопнулась навсегда.
– Свет... ну прости... бес попутал... – забормотал он, пытаясь выдавить слезу. – Давай я просто уйду в гостиную, на диване посплю. Завтра всё обсудим. Ну куда я пойду на ночь глядя? У меня на карте две тысячи!
– К маме. К друзьям. Под мост. Мне плевать. Обувайся.
Он понял, что я не отступлю. Медленно, трясущимися руками он надел свои дорогие кроссовки. Накинул куртку.
– Ключи положи на тумбочку, – добавила я.
Он сунул руку в карман, вытащил связку ключей и с силой швырнул их на тумбочку. Металл со звоном ударился о дерево, оставив глубокую царапину.
– Ты сдохнешь в одиночестве со своей ипотекой, – прошипел он, переступая порог. – Никому ты такая меркантильная сука не нужна.
– Удачи в продажах унитазов, – ответила я.
Я с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед его носом. Хлопок отдался звоном в ушах.
Я повернула ключ в верхнем замке на два оборота. Потом в нижнем. Затем задвинула внутреннюю задвижку.
В квартире повисла оглушительная тишина. На кухне пахло остывающей курицей. В ванной капала вода из недозакрытого крана.
Я не плакала. У меня не дрожали руки. Я просто пошла в ванную, взяла швабру и тщательно вымыла пол в коридоре, смывая грязные следы его кроссовок. Терла ламинат с такой силой, словно пыталась стереть из своей жизни сам факт существования этого человека.
Потом я вернулась на кухню. Открыла окно настежь, чтобы выветрить запах его парфюма. Холодный ночной воздух ворвался в комнату.
Я достала из шкафчика чистый бокал. Открыла холодильник, достала бутылку белого сухого вина. Налила себе немного.
Я села за стол. Сделала глоток. Вино обожгло горло приятной кислинкой.
Завтра мне нужно будет вызвать мастера, чтобы сменить личинки замков. Завтра я поеду в МФЦ и подам заявление на развод. Будут звонки от его матери, будут угрозы, будут попытки давить на жалость. Я буду платить ипотеку еще восемь лет. Одна.
Но сейчас в моем доме было чисто. В моем доме было тихо.
Завтра я пойду и куплю себе самый красивый пуховик. И запишусь к лучшему стоматологу в городе. Потому что я это заслужила. А паразиты пусть ищут себе новых жертв.