База «Периметр-7». Двенадцать уровней защиты. Бетон, сталь, глушилки. Сорок человек. Приказ один: не пускать демонов.
Никто их не видел. Разведка присылала размытые фото — тени, помехи на камерах. «Они маскируются», — говорил полковник Зуев. У него тряслись руки. Это убеждало лучше любого брифинга.
17 Марта, 04: 12. Камера внешнего периметра. Розовый котёнок. Мокрый. Мяукает у ворот.
Рядовой Дёмин засмеялся — впервые за четыре месяца. «Разрешите принести? Зуев: «Не сметь. Может быть замаскированный.» На камере котёнок лизал лапку. Дёмин: «У него ушко загнуто, товарищ полковник.» Зуев не ответил.
04: 47. Дёмин вышел. Нарушил протокол. Принёс котёнка.
Я должен был доложить. Не доложил. Потому что котёнок мурчал. И я подумал: ну какой из него демон.
Через час Дёмин снял бронежилет — «ему жёстко лежать». Через три часа котёнка гладили семеро. Все без снаряжения. Турель на третьем секторе перевели в ждущий режим — «он звука боится». Я подумал: одна турель, ничего страшного.
Я всё время думал «ничего страшного». Мне было легко так думать. Удивительно легко. Тогда я не задался вопросом — почему.
На второй день Говоров — тот самый Говоров, который полгода молчал и спал с ножом — рассказывал, как в детстве кормил бездомную кошку. Плакал. Все слушали. Зуев стоял в дверях. Руки не тряслись. Впервые.
Я записал в журнал: «Повышение морального духа. Причина: животное-компаньон.» Перечитал. Почему-то дописал: «Всё хорошо.» Это не входит в формат рапорта. Я не стал стирать. Не хотелось.
На третий день Дёмин не надел броню. К пятому — периметр не проверялся, глушилки отключены, половина снаряжения лежала в углу. Каждый раз где-то на дне сознания шевелилось: доложи. И каждый раз это шевеление растворялось в чём-то тёплом. Не подавлялось. Просто переставало казаться важным.
На пятый день я сел писать рапорт о нарушениях. Написал заголовок. Потом сидел двадцать минут. Не мог вспомнить, что именно нарушено. Всё казалось правильным. Я закрыл файл.
Знаете, что по-настоящему страшно? Не когда тебя заставляют. А когда тебе не из чего сопротивляться. Тревога, которая должна кричать «опасность» — молчит. Не заткнута. Её просто больше нет.
Шестой день. Зашёл в казарму ночью. Не спалось — хотя должно было, я спал прекрасно все эти дни. Все спали. Котёнок сидел в центре комнаты. Один.
Он не мурчал.
Он смотрел на меня. И в лунном свете мне показалось, что у него не два глаза, а больше. Гораздо больше. Целое поле глаз — тёплых, ласковых, внимательных. Моргнул — и снова два. Обычных. Кошачьих.
Мурчит.
Мне не стало страшно. Вот что важно. Я увидел это — и мне не стало страшно. Я подумал: «Наконец-то.».
Я не знаю, что это значит. Я не знаю, чего я ждал.
Седьмой день. Оружейная — пуста. Не взломана. Аккуратная горка автоматов у входа — ровная, как по линейке. На стволе верхнего сидел котёнок. Я спросил Зуева. Зуев погладил котёнка и сказал: «Какое оружие?
Зуев. Полковник Зуев. Человек, который спал в обнимку с табельным.
Я пошёл к рации — вызвать командование. Сел. Положил руку на тангенту. И рука сама легла на стол. Мягко. Без борьбы. Просто расхотелось. Зачем звонить? Что сказать? «Нам тут хорошо, пришлите помощь»?
Тогда я пошёл к камерам. Перемотал записи. Это я ещё мог — смотреть.
Камера казармы. Ночь. Второй день. Все спят. Котёнок ходит между кроватями. Останавливается у каждого. Мурчит. И от каждого спящего поднимается серое. Как дым. Как грязная вода, текущая вверх. Из груди, из горла, из сжатых кулаков. В сером — я присмотрелся — лица. Искажённые, кричащие. Я узнал лицо Говорова, его лицо, когда он орал на Дёмина в январе. Лицо Зуева, перекошенное страхом. Моё лицо — я не помню, когда, но злое, до белых костяшек.
Котёнок вдыхал это. Шёрстка на секунду становилась серой. Потом снова розовой.
Каждую ночь. У каждого. У меня тоже. Первая ночь — самая долгая, серого было много. Я смотрел, как из моего спящего тела уходит что-то тёмное, и пытался ужаснуться.
Не получилось. Потому что то, чем я мог бы ужаснуться, — ушло в первую ночь.
Последняя запись на камере — вчерашняя ночь. Котёнок сидел в центре. Вокруг него на полу — серая лужа. Огромная. Она впитывалась в бетон. База её пила.
Котёнок повернулся к камере. Прямо в объектив. Глаз было много. Они были добрыми. Всеми до единого.
Проверил связь. Последний сеанс с командованием — четыре дня назад. Они не вызывали. Мы не выходили. Никто не заметил. Или заметил — и не приехал. Может, у них тоже кто-то мурчит.
Сейчас 23 марта. Ворота открыты. Оружия нет. Периметр не охраняется. За стеной смеются сорок человек. Говоров обнимает Дёмина. Зуев звонит кому-то — голос тёплый, незнакомый. У них у всех чуть загнуты уши. Самую малость.
Я трогаю свои. Тоже.
Я стою у открытых ворот и смотрю наружу. Пустое поле. Чистый воздух. Ни одного демона. И я не могу вспомнить, зачем нужны были стены. Я знаю, что были причины. Тянусь к ним — а там тепло. И мысль уходит.
Я пишу этот рапорт уже сорок минут. Перечитал. В тексте четыре раза встречается слово «хорошо». Я не помню, чтобы его печатал.
Сейчас сотру и допишу выводы.
...
Не стал стирать. Хорошо же.
Последняя запись в журнале дежурного, база «Периметр-7», 23 марта:
«Демоны не обнаружены. Личный состав в полном порядке. Настроение — превосходное. Котёнок накормлен. Оборонительные системы деактивированы. Ворота открыты. Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо.».
Вместо подписи — маленькое сердечко.
Мур.