Четыре месяца напряжённой работы потребовалось Театру культурного центра «Старый парк», чтобы подготовить премьеру спектакля «Странные люди. Светлые души». Постановка, объединившая четыре рассказа Василия Шукшина: «Светлые души», «Космос, нервная система и шмат сала», «Стёпка», «Бессовестные», стала результатом сотрудничества местной труппы и московского режиссёра Сергея Красноперца.
Чтобы посмотреть премьеру, в Геленджик из Москвы на один день прилетела театральный критик Алёна Карась.
Алёна Юрьевна Карась – театровед, историк театра, эксперт крупнейших театральных фестивалей в России и за рубежом. Она ежегодно оценивает десятки премьер на фестивалях разного уровня – от региональных лабораторий до «Золотой Маски».
Мы встретились с Алёной Юрьевной, чтобы узнать мнение профессионала, чей взгляд сформирован опытом лучших столичных и мировых сцен.
Послевкусие от премьеры
Утро после премьеры. Мы сидим с Алёной Юрьевной Карась в арт-кафе Дома искусств. За окном – морской воздух, в чашках – ещё не остывший кофе.
– Алёна Юрьевна, говорят, что с первыми эмоциями от постановки нужно провести хотя бы одну ночь, чтобы они улеглись… Вчера был показ, сегодня вы возвращаетесь в Москву. Что осталось после вчерашнего вечера? Какое главное послевкусие вы увозите с собой?
– Главное чувство – изумление. И это не только от внешних эффектов и архитектуры театра, а от качества актёрской работы. То, что это ансамбль, стало очевидно уже ко второму фрагменту. К финалу актёры звучат, как стройные голоса в хоре, – это результат системной работы режиссёра с каждым исполнителем.
Такого уровня актёров не ожидаешь встретить в Геленджике. Понятно, что труппа собиралась по крупицам: у всех разные биографии, разные школы. Но режиссёр Сергей Красноперец смог каждого превратить в отдельную, тонко прописанную судьбу – и при этом соединить их в единое целое. Это уже не просто удачный эксперимент, а явление.
Между образом и актёром
– Если говорить о конкретных именах: кто из вчерашнего ансамбля запомнился вам больше? Чья работа показалась особенно точной в передаче той сложной шукшинской глубины?
– Ансамбль тем и силён, что в нём нет второстепенных. Но всё же могу отметить Николая Волобуева, занятого в двух центральных эпизодах. Он работает на стыке психологической школы и тонкой формальной игры. Нельзя иголку продеть между образом и актёром, но при этом есть эстетская, формальная изощрённость. Он не выходит из образа, но даёт лёгкую дистанцию: будто герой смотрит на себя изнутри. Или Шукшин. Или режиссёр. Эта неуловимая многослойность – признак зрелой работы.
Отдельно хочу сказать о молодом актёре Евгении Шеховцове, который играет Юрку. Когда он появляется на сцене, кажется: не очень технически оснащён, почти любитель. Но чем дальше, тем больше он входит в состояние почти экстаза. Сцена, где его герой объясняет старику смысл науки, – это невероятный этюд. Его игра напомнила мне подготовку актёров японского театра Кабуки: там воспитывают с семи лет, каждый жест отточен. Здесь же человек, которого, казалось, захлестнёт необработанная стихия эмоции, держит её в такой великолепной форме, что замечаешь каждый жест. И когда он этим жестом показывает смерть учёного Ивана Павлова – все видят. Это потрясающая работа.
На пределе
– Алёна Юрьевна, в спектакле много моментов, где актёры молчат, но говорят всем телом. Как вам работа с тишиной и пластикой? Насколько сложно удерживать внимание зрителя, когда слова отходят на второй план?
– Это отдельная история. Взять хотя бы Элину Фатееву в роли невесты Стёпки. Она большую часть времени молчит, наблюдая за драмой со стороны. Зрители следят за основным действием на сцене, но её все видят краем глаза – потому что она так прекрасно стоит. В её взгляде, в лице, в жестах – всё, что только может быть. Это работа на уровне такой тонкости, как в дорогих сериалах, где веришь каждому движению, но при этом – так театрально обработано, так эффектно, что невозможно оторвать взгляд. Контраст её статики и той драмы, которая разворачивается рядом, создаёт невероятное напряжение.
Эльвира Ярмухаметова, играющая немую сестру Стёпки, работает на абсолютном пределе. Играть без слов – задача невероятно сложная, и её работа заставляет вспомнить о традициях физического театра, об опытах Ежи Гротовского – великого польского реформатора сцены, который совершал настоящие чудеса, требуя от актёров абсолютной самоотдачи и предельной искренности. Его «бедный театр» отказывался от декораций и эффектов, оставляя только тело и душу актёра. И здесь мы видим ту же предельную игру.
Когда героиня кричит, мы вместе с ней умираем от ужаса и сострадания. Режиссёр доводит этот момент до того, что кажется, будто у неё горлом идёт кровь. Экспрессия жеста становится абсолютно предельной и удивительной – как на знаменитой картине Эдварда Мунка «Крик» – тот же пронзительный, почти физически ощутимый ужас, застывший в одном мгновении. Актриса и режиссёр совершили прыжок выше своих возможностей.
Место, которого нет
– Костюмы, декорации, звук – всё в этом спектакле кажется простым, но при этом невероятно выразительным. Насколько важно, на ваш взгляд, визуальное решение для передачи шукшинской атмосферы? И как камерное пространство Театра Старого парка повлияло на восприятие зрителем?
– В каждом костюме видна работа: это не просто одежда, а продуманная деталь, которая создаёт дистанцию между актёром и ролью, работает как «маска» – не скрывает, а помогает существовать в образе, внутри этой «клеточки» трепещет живая душа. Декорации кажутся простыми, народными, но, присмотревшись, понимаешь: всё расписано вручную, а звуки, музыка, духовные стихи создают ткань реальности. Камерное пространство театра «Старого парка» само напоминает героев Шукшина – оно создано из особой материи. Режиссёр и художники виртуозно использовали площадку. Всё соединяется в одну симфонию. И это помогает и актёру, и зрителю: первый чувствует защиту образа, второй – погружается в пространство, которого нет, но которое так нужно. Именно в этом – сила утопии: она не существует в реальности, но позволяет пережить то, что важно.
Актуальность вне времени
– Рассказы Василия Шукшина написаны полвека назад, но в спектакле они звучат удивительно современно. Как вы думаете, в чём секрет этой актуальности? Почему эти истории трогают зрителя сегодня?
– В творчестве Василия Шукшина затрагиваются вечные темы: любовь, совесть, Бог – они будут актуальны всегда. Но просто вечной темой волновать человека невозможно. Нужна уникальная, очень точная ситуация человеческой жизни. Шукшин берёт анекдотичный, странный случай и через него выходит на глубинные вещи. Сила шукшинских героев – в их неидеальности. Нас трогает парадокс: люди, которые живут неправильно, иногда ошибаются, вдруг касаются чего-то высокого. Это про нас. Нет святых.
– Режиссёр Сергей Красноперец в своей постановке меняет шукшинские финалы. Насколько это допустимо – давать надежду там, где у автора было больше трагизма?
– Он их высветляет. Шукшинские истории часто начинаются смешно, а заканчиваются грустно. Режиссёр же проводит своеобразную операцию по «высветлению» финалов.
Те, кто знает тексты, понимают: в жизни так не бывает. А те, кто не знаком с рассказами, всё равно чувствуют: что-то здесь не совсем реалистично. Но мы все, особенно в тяжёлые времена, нуждаемся в надежде. И театр имеет право дать эту надежду – не как слащавую сказку, а как возможность пройти через драму к свету.
Катарсис состоялся
– Удалось ли спектаклю достичь той самой цели античного театра – очищения через сопереживание? Случился ли катарсис?
– Мы все хотим, чтобы в театре случилось очищение. И на этом спектакле это видно. Люди смеются сначала, а к финалу – преображение. Это не спектакль, где рисуют радостные картины. Мы переживаем драмы, боль, отчаяние – и только через это, понимая свою человечность, соединяемся в надежде. Это сродни покаянию: только со слезами, только если понял, что в тебе не так.
– Алёна Юрьевна, часто звучит вопрос – поймёт ли современный зритель, особенно молодёжь, такую глубину? Не потеряется ли Шукшин в эпоху цифрового потребления?
– Конечно, поймёт. Во-первых, в камерном пространстве человек не может спрятаться за толпой – он остаётся наедине с происходящим. И если зритель досидел до антракта, к финалу он будет захвачен – это вопрос не возраста, а внимания. В спектакле есть разные уровни восприятия. И смешное, и тонкое, и страсть.
Я смотрела, как ребёнок смеялся над историей про Юрку, который с серьёзным видом объясняет старику смысл науки. Это работает сразу, на поверхности.
Но есть и другие пласты. Герои Шукшина – не идеальные, не «правильные», но живые. А молодёжь, как никто, чувствует фальшь и ценит искренность. Театр сегодня – редкая возможность пережить эмоцию не через экран, а в реальном времени, в живом контакте. Цифровая реальность даёт много информации, но мало чувств. А этот спектакль возвращает полноту переживания. Посмотрите, что такое жизнь и что такое огонь.
Мы допиваем кофе. За окном всё тот же свежий морской воздух, но что-то явно изменилось: геленджикский театр стал тем самым пространством, где утопия обретает плоть. Здесь, среди кипарисов и морского бриза, случилось главное – не просто показ, а разговор по душам. И, когда критик уезжает, оставляя за собой слово «изумление», понимаешь: это не финал.
Елена Мирошник
Информационный обзор