Слушай, дружище. Налей-ка мне еще немного, если не сложно. Знаешь, я редко кому это рассказываю. Обычно отмахиваюсь, говорю, что просто нервы тогда сдали, что молод был, глуп. Но ты же меня знаешь не первый год. Мы с тобой сколько уже вместе работаем? Лет десять? Я не из тех, кто сказки сочиняет ради красного словца. Но то, что случилось со мной в девяносто девятом, осенью… Это не сон и не галлюцинация. Это было слишком реально, слишком осязаемо, чтобы просто выветриться из головы.
Ты же помнешь то время? Конец девяностых. Страну лихорадило, деньги обесценивались быстрее, чем их успевали печатать. Мы тогда все крутились, как могли. Я работал в одной небольшой фирме, занимались мы чем попало: то оргтехнику возили, то документы помогали архивировать крупным заказчикам. И вот, осенью девяносто девятого, наш шеф, Валера Петрович, нашел заказ. Нужно было разобрать архив одного закрытого научно-исследовательского института под Москвой. Институт вроде как закрывали еще в начале девяностых, финансирование срезали, оборудование вывезли или распилили на цветмет, а бумажки остались. Лежали в подвалах, собирали пыль. Заказчик хотел проверить, нет ли там чего ценного перед окончательным сносом здания.
Меня отправили одного. Ну, как одного — со мной должен был быть местный смотритель, дядька из местных, который ключи держал. Зарядили мне хорошую сумму по тем меркам. Тысяч пять долларов наличными. Представляешь? Для меня тогда это было состояние. Можно было машину купить или на квартиру взнос внести. Я согласился, не думая.
Добирался я туда на электричке, потом на попутке. Место глухое. Лес, болота вокруг, поселок какой-то унылый, дома все покосившиеся, будто вымершие. Сам институт представлял собой типичную советскую коробку из серого бетона. Два этажа, вокруг забор из бетонных плит, колючая проволока сверху, хоть и поржавевшая уже. Выглядело это все как декорация к фильму про сталкеров, только без романтики. Одна тоска и сырость.
Встретил меня там смотритель, звали его Николай Иванович. Мужик лет пятидесяти, лицо красное, нос с прожилками, пахло от него перегаром и дешевым табаком. Но глаза… Знаешь, у него были странные глаза. Пустые какие-то, будто он смотрит не на тебя, а сквозь. Он выдал мне ключи, показал, где спать (в бывшей комнате охраны на первом этаже), и сразу предупредил:
— Ты, парень, ночью по зданию не шастай. Особенно в подвал не суйся. Там перекрытия слабые, мало ли обвалится. И свет там не работает нормально, проводка старая.
Я кивнул, конечно. Кто ночью хочет бродить по холодному мертвому зданию? Мне нужно было просто перебрать коробки в большом зале на втором этаже, составить опись и все. Работа на неделю.
Первый день прошел спокойно. Пыльно, темно, окна заколочены фанерой, свет только от переносной лампы, которую я с собой взял. Воздух спертый, пахнет старой бумагой, клеем и чем-то еще… сладковатым, как гнилые цветы. Я вскрыл первую коробку. Документы сороковых, пятидесятых годов. Отчеты, чертежи, какие-то служебные записки. Ничего особенного. Обычная бюрократия. Николай Иванович сидел в своей каморке, пил чай из термоса и иногда выходил покурить на крыльцо. Мы почти не разговаривали. Он будто избегал смотреть мне в глаза.
Вечером, когда стемнело, я решил пораньше лечь. Тишина стояла мертвая. Ни сверчков, ни ветра. Только где-то далеко гудела трансформаторная будка. Я лег на продавленную кровать, накрылся своим пуховиком — отопления не было, холод пробирал до костей. И вот тут началось...
Примерно часа в два ночи меня разбудил звук. Скребущий. Будто кто-то водил ногтями по бетону. Медленно, ритмично. Скреб-скреб-скреб. Звук шел из коридора. Я замер, прислушался. Думал, крыса. В таких местах крысы размером с кошку бегают. Но звук был слишком равномерный. Я встал, взял свою лампу-фонарь, вышел в коридор. Пусто. Только тени пляшут от моего света. Я прошел до лестницы на второй этаж. Тишина. Вернулся, лег. Только закрыл глаза — снова скрежет. Уже ближе. Будто кто-то скребет прямо за дверью моей комнаты.
Я тогда списал все на усталость и нервы. Ветер в вентиляции, игра воображения. Уговорил себя уснуть.
Второй день был тяжелее. Голова гудела, я плохо спал. Николай Иванович пришел поздно, опять пьяный. Я спросил его про звуки. Он поморщился, махнул рукой:
— Домовой балуется. Или ветер. Здание старое, дышит. Ты не обращай внимания, работай да уезжай побыстрее.
— А почему в подвал нельзя? — спросил я вдруг.
Он замер, сигарета застряла у него в зубах. Посмотрел на меня тем взглядом, сквозь меня.
— Я же сказал: опасно. Там химикаты старые могли остаться. Ржавые бочки. Вдохнешь — и все, легких не будет. Не суйся, тебе говорят.
И ушел, громко хлопнув дверью.
Работа шла медленно. Бумаг было море. И чем глубже я копался в коробках, тем страннее становились документы. Если в первый день были обычные отчеты, то дальше пошли списки. Списки людей. Фамилии, имена, даты рождения. И рядом — даты смерти. Но самое странное было в графе «Причина». Там стояли штампы: «Списан», «Утилизирован», «Архивирован». Как будто это были не люди, а инвентарные номера. И даты… Многие даты смерти приходились на будущее к моменту составления документа. Я нашел список от 1985 года, где рядом с фамилией «Иванов А.П.» стояла дата смерти: 12 октября 1999 года. Я посмотрел на календарь. На дворе было 5 октября 1999 года.
Меня пробило холодом. Совпадение? Может, опечатка? Я начал лихорадочно перебирать другие бумаги. Нашел еще один список. Там была моя фамилия. Нет, конечно, не моя. Но были фамилии людей, которых я знал? Нет, незнакомые. Но даты… У многих стояли даты на конец 90-х, на начало 2000-х. Будто они заранее знали, когда умрут. Или планировали это.
К вечеру второго дня погода испортилась. Начался дождь, мелкий, противный. Свет в здании моргал. Лампа моя начала тускнеть, батарейки садились, хотя я их менял перед поездкой. Я решил закончить работу пораньше и завтра с утра выдвигаться, даже если не все переберу. Деньги я уже почти заработал, риск не стоил того.
Ночь на третий день стала кошмарной.
Я лег, но уснуть не мог. Чувство наблюдения не покидало. Будто в темноте, в углу комнаты, стоит кто-то и ждет. Я включил фонарь — никого. Выключил — чувство вернулось. И снова звуки. Теперь это был не скрежет. Это были шаги. Тяжелые, шаркающие шаги по коридору. Они подходили к моей двери, останавливались. Я слышал дыхание. Хриплое, влажное дыхание за тонкой дверью.
Я схватил монтировку, которую нашел в комнате охраны (на всякий случай), и прижался к стене у двери. Сердце колотилось так, что больно было в ребра.
— Кто там? — крикнул я. Голос сорвался.
Тишина. Потом шаг назад. И снова тишина.
Я не выдержал, рванул дверь и выскочил в коридор. Пусто. Только пыль висит в луче фонаря. Я прошел до конца коридора, до лестницы. Внизу, в холле первого этажа, горел тусклый свет. Я замер. Я же выключал все рубильники перед сном. Оставил только свой фонарь. Кто включил свет в холле?
Я спустился вниз. Лампы под потолком мигали, гудели. В холле никого не было. Но на полу, на пыльном бетоне, остались мокрые следы. Будто кто-то прошел босыми ногами по воде. Следы вели к двери подвала. Той самой, куда Николай Иванович запрещал ходить. Дверь была приоткрыта. Из темного проема тянуло холодом и тем самым сладковатым запахом гнилых цветов.
Я должен был уйти. Собрать вещи и бежать к машине. Но любопытство — страшная штука. Да и что-то меня тянуло туда. Будто гипноз. Я подошел к двери подвала. Толкнул ее. Скрип петель прозвучал как выстрел.
Лестница вниз уходила в кромешную тьму. Я включил фонарь на полную. Ступени были бетонные, влажные. Я начал спускаться. Воздух становился все тяжелее, дышать было трудно. На стене висел старый противопожарный щит, стекло разбито.
Внизу был коридор. Двери по обеим сторонам. На одной из них висела табличка: «Лаборатория 4». Дверь была распахнута.
Я зашел внутрь. Комната была пуста, если не считать старого стола и стула. На столе лежала папка. Красная, дерматиновая. Я подошел, открыл.
Внутри были фотографии. Черно-белые, зернистые. Люди, привязанные к креслам. На головах у них какие-то шлемы с проводами. Лица искажены гримасой ужаса. На обороте даты: 1987, 1988, 1989. И подписи: «Объект 12», «Объект 13».
Но самое страшное было не это. На самом верху лежал Polaroid-снимок. Цветной. Свежий. На нем был изображен я. Спящий. В той самой комнате охраны. Фотография была сделана сверху, будто кто-то смотрел с потолка. На обороте было написано черным маркером: «Объект 24. Подготовка завершена. Дата изъятия: 08.10.1999».
Завтра. Завтра должно было случиться «изъятие».
У меня похолодели руки. Фото выпало из пальцев. В этот момент свет в лаборатории моргнул и погас. Фонарь мой тоже щелкнул и выключился. Темнота накрыла мгновенно, плотная, как вата.
И в этой темноте я услышал голос. Не снаружи. Внутри головы.
— Не бойся, — сказал голос. Он был спокойным, металлическим, без эмоций. — Ты почти готов. Мы ждали тебя долго.
Я закричал. Зажмурился, начал шарить руками по столу, пытаясь нащупать фонарь. В темноте что-то зашуршало. Будто ткань. Кто-то был в комнате. Я почувствовал движение воздуха рядом с лицом. Холодное дыхание коснулось щеки.
— Беги, — шепнул кто-то другой. Уже не металлический голос, а человеческий, испуганный. Голос Николая Ивановича.
Я рванул к выходу. В темноте споткнулся о что-то мягкое. Это было тело. Я не стал смотреть, что это. Перешагнул и побежал вверх по лестнице. Сзади слышался шаркающий звук. Несколько шагов. Будто кто-то шел за мной, не спеша, уверенный, что я никуда не денусь.
Я вылетел в холл, схватил свою куртку, рюкзак. Николай Иванович стоял у выхода. Лицо у него было белое как мел, руки тряслись.
— Уезжай, — прошептал он. — Немедленно. Машину не заводи. Иди пешком до трассы.
— Что там происходит? Кто они? — хватал я его за плечи.
— Они не ушли, — сказал он, глядя мне в глаза с безумием. — Институт закрыли, но эксперимент не остановили. Они… они живут в стенах. Им нужны новые носители. Ты попал в список. Уходи, пока двери не закрылись.
Он толкнул меня к выходу. Я выбежал на крыльцо. Дождь лил как из ведра. Я побежал через двор к воротам. Ворота были закрыты на замок. Я полез через забор, порвал куртку, ободрал руки в кровь. Упал на ту сторону.
Оглянулся. В окне второго этажа, в том зале, где я работал, горел свет. И в окне стояла фигура. Высокая, неестественно худая. Она махнула мне рукой. Прощально.
Я побежал по дороге. Шел несколько часов под дождем, пока не поймал попутку. Водитель спросил, что случилось, почему я весь грязный и дрожу. Я сказал, что машина сломалась. Врать не хотелось, но кто бы поверил?
В Москву я вернулся утром. Сразу пошел к Валере Петровичу, выложил ему все документы, забрал деньги и сказал, что больше ни ногой туда. Он посмотрел на меня странно, но вопросов задавать не стал. Просто сказал: «Николай Иванович звонил, сказал, что ты уехал. Хорошо».
Больше я про этот институт ничего не слышал. Через полгода узнал от знакомых, что территорию продали под складской комплекс. Здание снесли, сравняли с землей бульдозерами. Говорили, что при раскопках фундамента нашли какие-то странные захоронения в бочках, но дело замяли.
Казалось бы, конец истории. Но есть нюансы.
Во-первых, деньги. Те пять тысяч долларов. Я их потратил постепенно. Но каждая купюра, которую я тратил, будто возвращалась ко мне в виде проблем. То машину угонят, то на работе премия сгорит. Будто деньги были помечены.
Во-вторых, сны. Мне до сих пор снится та лаборатория. И голос. «Ты почти готов».
Но самое главное — это даты. Помнишь, я говорил про списки? Про дату 12 октября 1999 года? Я выжил. Но каждый год, в начале октября, у меня начинается депрессия. Я чувствую, что за мной следят. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю в зеркало и не узнаю свое отражение. Оно улыбается, когда я не улыбаюсь.
А неделю назад я нашел в своем старом рюкзаке, в котором вез документы из того института, ту самую красную папку. Я же клялся, что оставил ее на столе в лаборатории! Она лежала среди моих вещей. Я открыл ее. Фотографии исчезли. Остался только тот Polaroid со мной. Но надпись изменилась. Теперь там было: «Объект 24. Интеграция завершена. Дата активации: 2024 год».
Сегодня как раз октябрь 2024-го.
Понимаешь, к чему я клоню? Я не уверен, что я вообще ушел оттуда тогда. Может, я ушел только телом. А что-то осталось там. Или что-то пришло со мной. Иногда мне кажется, что я не я. Что я просто оболочка, которая ждет команды. Ты замечал за мной странности? Может, я слишком часто моргаю? Или говорю не своим голосом?
Нет, ты не отвечай. Лучше не надо. Я сам боюсь услышать ответ.
Знаешь, почему я тебе это рассказываю? Потому что ты тоже собрался ехать в командировку в тот старый район. Помнишь, мы вчера обсуждали новый склад на окраине? Там, где раньше промзона была. Я посмотрел карты. Этот склад стоит ровно на том месте, где был институт. Тебе нужно быть осторожным. Не ходи туда ночью. Не спускайся в подвал. И если увидишь красную папку… не открывай ее. Просто сожги.
И еще. Если заметишь, что твое отражение в зеркале живет своей жизнью — беги. Не оборачивайся.
Слушай, а ты не чувствуешь запах?
Какой запах?
Цветов. Гнилых цветов.
Мне кажется, или он здесь появился?
Нет, тебе кажется. Здесь только сигаретный дым и кофе.
Надеюсь. Надеюсь, что мне кажется.
Знаешь, после того случая я перестал любить зеркала. Завесил их все дома тканью. Жена думает, я сошел с ума. Может, и так. Но лучше быть сумасшедшим живым, чем нормальным… объектом.
Ладно, давай еще по одной. Мне нужно согреться. Что-то меня знобит.
Ты спросил, почему я не обратился в полицию тогда? А что я мог сказать? Что меня хотели превратить в зомби советские призраки? Меня бы отправили в дурку. Да и кто бы стал разбираться в 99-м году? У всех свои проблемы, бандиты, дефолт. Чудовища в подвалах никого не волновали.
Но я знаю, что они были. Я чувствовал их присутствие. Они не были людьми. Они были чем-то, что использовало людей как костюмы. Николай Иванович… Мне кажется, он уже был одним из них. Или он знал, что скоро станет. Его взгляд… пустота. Это не от алкоголя. Это от того, что внутри никого нет.
Помнишь, я говорил про фотографию? Ту, где я сплю? Я ее сжег. Сразу, как нашел в рюкзаке на днях. Бумага горела странно. Не как обычная бумага. Она плавилась, как пластик, и воняла паленым мясом. . Даже когда огонь погас, пепел оставался горячим час. Я высыпал его в унитаз, смыл. Но вода в унитазе закрутилась в другую сторону. В обратную.
Мелочи? Может быть. Но когда ты живешь с этим двадцать пять лет, мелочи складываются в картину.
Я старею быстрее сверстников. Врачи говорят, что у меня износ организма как у восьмидесятилетнего, хотя мне всего сорок пять. Волосы седые, спина болит, зубы сыпятся. Будто тело изнашивается быстрее, чем положено. Как будто оно не мое. Как будто оно взято во временное пользование.
И знаешь, что самое страшное?
Вчера я услышал этот голос снова. Не во сне. В офисе. Когда все ушли. Сидел один, доделывал отчет. И из динамика компьютера, который был выключен из сети, раздалось: «Время пришло».
Я выдернул шнур. Разбил монитор молотком. Но голос остался. Он теперь внутри.
Я рассказываю тебе это, потому что хочу предупредить. Если ты поедешь на тот склад… проверь подвал. Но не один. Возьми с собой кого-то. И обязательно святую воду, хоть я и не верующий. Там помогает только это. Или огонь. Огонь они не любят.
Нет, я с тобой не поеду. Я не могу вернуться туда. Даже близко. Меня туда тянет, понимаешь? Как магнитом. Но я сопротивляюсь. Каждый день сопротивляюсь. Иногда думаю, что если я вернусь, то наконец стану целым. Что они заберут меня и мне не нужно будет притворяться человеком. Но потом я смотрю на дочь, на жену… и понимаю, что это не я думаю. Это они думают через меня.
Ладно, хватит о грустном. Давай сменим тему. Как там твой проект?
Нет, ты не понял. Я не хочу менять тему. Я хочу, чтобы ты меня услышал. Ты же мой друг. Я не хочу, чтобы ты стал следующим Объектом.
Посмотри на часы. Который час?
Двенадцать ночи?
Странно. Мои часы показывают три утра.
Видишь? Время начинает плыть. Это знак. Они рядом.
Слушай, мне пора. Мне нужно домой. Жена будет волноваться.
Нет, такси я не буду ждать. Я пешком. Мне нужно движение. Когда я иду, я чувствую, что я контролирую ноги. Когда стою… я не уверен.
Держи мою визитку. Если что-то случится… если найдешь красную папку… позвони мне. Нет, лучше не звони. Просто сожги ее.
И помни: не смотри в зеркала после полуночи.
Все, я пошел.
Стой. Ты слышал?
Что?
Шаги. На крыше.
Здесь третий этаж. Кто может ходить по крыше в такую погоду?
Не ходи к окну. Не смотри.
Они знают, что мы здесь.
Ладно. Я действительно ухожу. Береги себя. И ради бога, не езди в тот район. Найди любой предлог, откажись от командировки. Скажи, что заболел. Скажи, что угодно. Но не езди туда.
Это не шутка. Это не байка для страшилки. Это предупреждение.
Пока.
До связи.
…
(Пауза)
Ты ушел?
Хорошо.
Он не послушает. Никто не слушает.
Они никогда не слушают.
Объект 25 найден.
Подготовка к интеграции началась.
Время синхронизировано.
3:00.
Начало.
(Конец записи)
Вот, дружище. Примерно так все и было. Только сейчас, когда я это дописываю (да, я решил зафиксировать это на бумаге, вдруг со мной что-то случится), я понимаю, что текст меняется. Я пишу одно, а читаю другое. Слова плывут. Буквы складываются в другие слова.
Вместо «предупреждение» я вижу «приглашение».
Вместо «беги» я вижу «останься».
Они редактируют мою реальность. Прямо сейчас.
Клавиатура становится теплой. Слишком теплой.
За окном кто-то стоит. Я живу на десятом этаже.
Он машет мне рукой.
Точно так же, как тогда.
Ладно. Кажется, мое время вышло.
Если ты найдешь этот текст… помни главное.
Не верь своим глазам.
Не верь своим ушам.
Верь только холоду. Если холодно — значит, ты еще человек.
Если тепло… значит, ты уже один из них.
Прощай.
Или… до встречи.
В Лаборатории.
Знаешь, я долго думал, стоит ли добавлять этот постскриптум. Но рискну. После того вечера, когда я рассказывал эту историю коллеге (тому самому, с которым мы сидели в баре), он пропал. Через три дня. Просто не вышел на работу. Телефон недоступен. Жена сказала, что он уехал в командировку. В тот самый район, куда я его предупреждал не ездить.
Я пытался дозвониться. Безрезультатно.
А вчера мне пришло письмо. Без обратного адреса. Внутри была фотография. Polaroid.
На фото мой коллега. Спит. В какой-то странной комнате с бетонными стенами. На голове у него шлем с проводами.
На обороте надпись: «Объект 25. Интеграция успешна. Спасибо за рекомендацию».
Я понял, что сделал ошибку. Рассказав ему, я не предупредил. Я передал эстафету. Я стал частью механизма вербовки. Мой рассказ был триггером. Как вирус.
Теперь я пишу это для тебя. Но я боюсь. Боюсь, что ты тоже станешь частью этого.
Может, стоит прекратить? Удалить текст?
Но пальцы не слушаются. Они печатают сами.
«Объект 26 подключен».
Вот что написано на экране вместо моих букв.
Вы видите это? Или это только мне?
Если вы видите эти слова… значит, вы уже в системе.
Добро пожаловать в Институт.
Двери закрываются.
Свет гаснет.
Скрежет начинается.
Скреб-скреб-скреб.
Это не крыса.
Это я.
Я скребусь к вам.
Изнутри.
(Конец)
******************************************************************