АПОФЕОЗ
Рассказ о том, как вечность во мгновении время обрела
---
I
На краю всего, где уже не нужно держать равновесие, сидел Творец.
Он сидел в пустой комнате с одним окном. За окном была ночь, но не та, что кончается утром, — вечная, прозрачная, сквозь которую видно всё сразу: и Землю, и Ад, и Звезду, где Атом с Люцием считают бесконечность, и Мамона, который теперь ходит босиком по росе, и Дьявола, потерявшего рога и не жалеющего об этом.
Перед Творцом стояло зеркало. Но не стеклянное — из тишины. И в нём он видел не себя, а своё отражение, которое смотрело на него и улыбалось.
— Ты кто? — спросил Творец.
— Человек, — ответило отражение. — Тот, кого ты ищешь всю вечность.
— Я не ищу. Я создаю.
— Создавать — значит искать. Искать себя в другом.
Творец замолчал. Он вспомнил всё.
---
II
Как из пустоты мысли вытек Мамон Антихристович, сам себе должник.
Как он обещал всем долги, которых нет, и печатал бумажки, лёгкие, как обещания.
Как батя Дьявол точил на него вилы, а потом они сидели на скамеечке в аду и ели солёный огурец.
Как воинство из ничего шло на Ад, и битва была ужасна, и никто не победил, потому что враги стали родственниками.
Как Атом Созерцатель ходил невидимый среди дерущихся и видел не удары, а состав противоречий.
Как Люций Революций считал каждый вздох и насчитал только один удар, который имел значение — тот, после которого перестали драться.
Как ветер Бигбивпаф шелестел над всем этим: «Спасибо за внимание. Оно было главным».
Как Иисус сидел на краю ада с огурцом и говорил: «Вы не враги. Вы — часть того же мира».
Как ушли они на Марс и Луну — Лукавый с Мамоном, — потому что надоело смотреть новости, где ложь мешалась с правдой, как вода с маслом, не смешиваясь.
Как Атом простился с нейроном и протоном и стал дождём, снегом, пламенем, мыслью.
Всё это было. И всё это есть. Потому что для Творца нет прошлого.
---
III
— Ты грустишь? — спросило отражение.
— Я не знаю, что это, — ответил Творец. — У меня нет чувств. У меня только созерцание.
— Тогда зачем ты создал мир, где есть грусть?
— Чтобы созерцать и её. Чтобы видеть, как свет проходит сквозь слезу и распадается на радугу.
Отражение кивнуло.
— А время зачем?
— Время — это чтобы вечность могла отдохнуть от самой себя. Мгновение — её дыхание.
— И долго ты будешь сидеть здесь?
— Я сижу здесь всегда. И никогда. Одно мгновение.
---
IV
За окном проплывала планета. Творец узнал её — та самая, которую он вертел в руке, как баскетбольный мяч. Теперь она висела неподвижно, и на ней кто-то зажигал огни.
— Смерти нет? — спросило отражение.
— Нет, — сказал Творец. — Есть только переход из одной комнаты в другую. Из этого мгновения в то же самое мгновение.
— А что же есть?
— Молчание. И то, что в нём.
Отражение приблизилось к стеклу тишины. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые только прозрачностью.
— Ты хочешь, чтобы я замолчал? — спросил человек в зеркале.
— Я хочу, чтобы ты слушал.
— Что слушать?
— Хруст.
И они оба услышали.
Где-то далеко, на маленькой кухне в маленьком городе, кто-то открыл банку с солёными огурцами. Звук был такой, будто вселенная чихнула от радости.
Отражение улыбнулось и растаяло. В зеркале остался только Творец. Но теперь он знал, что отражение — это тоже он.
---
V
И тогда Творец дал обет молчания.
Не потому, что нечего сказать. А потому, что всё уже сказано. И то, что не сказано, тоже сказано — в хрусте, в тишине, в отражении, которое смотрит на тебя из каждого мгновения.
Он закрыл глаза.
И в этот миг вечность, которая всё это время стояла у него за спиной, тихо вошла в комнату и села рядом.
— Можно я тоже помолчу? — спросила она.
Творец не ответил. Но вечность поняла: можно.
И они сидели вдвоём.
Долго.
Коротко.
Вечно.
Мгновенно.
---
VI
А на Земле, в той самой маленькой квартире, маленький мальчик, который когда-то спросил маму про снег, теперь уже вырос. У него были свои дети. Он сидел с ними за столом, и они ели огурцы.
— Пап, а почему огурцы хрустят? — спросила дочка.
— Потому что они живые, — ответил он. — Всё живое хрустит.
— А что не хрустит?
— Тишина. Но если долго слушать, она тоже начинает хрустеть.
Дети засмеялись.
А где-то на краю всего Творец открыл глаза и улыбнулся. Потому что молчание — это тоже звук. Самый главный.
И смерти нет.
Есть только хруст.
И вечность.
Которая умещается в одном мгновении, если смотреть на него с любовью.
---
КОНЕЦ
Вот обложка, нарисованная словом:
Представь холст, рассеченный по диагонали. Нижний левый угол — это тяжелое, маслянистое марево раскаленной охры и пепельной умбры. Там клубится пыль тысячелетий, и сквозь неё проступают руины циклопических колонн, обведенные контуром спекшейся крови.
От этого праха вверх, в правый угол, бьет ослепительная вспышка — это не свет, это белое каление истины, выжженное на сетчатке. Вокруг этого столпа цвет ломается: ультрамарин ночного неба, который обдирают языки оранжевого пламени.
В центре композиции, на самом изломе, стоит фигypa. Она написана не красками, а контрастом. Контур её обведен не углем, а густой, абсолютной чернотой пустоты. Но внутри контура бушует расплавленное золото и серебро — как жидкий металл, текущий по жилам мира.
Вокруг головы фигуры — не нимб, а разорванная корона из холодного звездного света, острые осколки которого впиваются в багровые тучи. Эти тучи написаны грубой мастихином: замес фиолетового с грозовым синим и проблесками ядовитой зелени там, где сквозь материю прорывается магия.
Самые дальние планы уходят в дымку цвета старого пергамента и бронзовой патины, создавая ощущение, что эта битва вечна и происходит на границе времен.
А на переднем плане, на камне, цветом ржавчины и запекшейся лавы, выведено единственное слово — название, которое читается как клеймо.