Инопланетный корабль в советской Москве
Представьте Москву тысяча девятьсот семьдесят шестого года не только по внешним приметам, но и по внутреннему настроению города. Те же серые «Волги» и скромные «Москвичи», неторопливо ползущие по широким, почти пустым проспектам, казались частью тщательно отрегулированного механизма, где каждый болт знает свое место. Дороги, проложенные сквозь кварталы типовой застройки, служили не для удовольствия, а для выполнения плана: довезти, доставить, доехать — без излишеств. Воздух пах бензином и угольной пылью, а вместе с ними — чем‑то еще, едва уловимым: ощущением заторможенной, вязкой реальности, где скорость сама по себе уже роскошь. И вдруг этот привычный, застывший покой разрезает низкий, нарастающий гул — не похожий ни на надсадное урчание «Жигулей», ни на тяжелое сопение грузовика. Звук будто бы не отсюда, из другой эпохи, из другого мира.
Из-за угла, почти выстрелив из-за серой стены, вылетает стремительная тень цвета неба в ясный, безоблачный день. Этот голубой отблеск режет глаз на фоне выцветшего асфальта и тусклых фасадов. Машина не просто движется — она летит, внаглую нарушая негласный закон советских улиц: «не высовываться». Это не дипломатический кортеж с красными флажками и не машина высокого партийного начальника с привычной свитой и милицейским сопровождением. За рулем этого голубого снаряда — человек в кожанке, изрядно помятой многочисленными гастролями и ночными посиделками, с усталым, но по‑мальчишески озорным взглядом. Владимир Высоцкий. Его Mercedes-Benz мчится так, как в те годы умели мчаться разве что мысли и мечты, — со скоростью, о которой обычный советский гражданин даже не столько мечтал, сколько слушал шепотом в байках друзей: двести километров в час по прямой, как на гоночном треке, а не по загруженному городскому проспекту.
Для окружающих это зрелище было сродни появлению инопланетного корабля, вторжению чего‑то абсолютно чужеродного в тщательно охраняемое пространство будней. Машина не просто выделялась, она кричала, визжала цветом, блеском, звуком мотора — бросала вызов самой системе, где любая иномарка была привилегией избранных, почти священным артефактом, к которому нельзя прикасаться без особого разрешения. Высоцкий позже с горькой иронией шутил об этом: «Такой есть только у меня, и еще один — у Леонида Ильича Брежнева». В этой короткой, почти анекдотической фразе — вся суть департамента чудес под названием поздний СССР. Он, артист Театра на Таганке, поэт, чьи песни переписывали на катушечные магнитофоны и слушали вполголоса на кухнях, по статусу автомобиля внезапно оказался в одном ряду с Генсеком. Но за этим ослепительным блеском, за этим головокружительным ощущением личного полета и свободы тянулся длинный, цепкий, криминальный шлейф, о котором старались не говорить вслух.
История его машин — это не гладкий каталог роскошных покупок, а бурная хроника постоянного риска, юридических уловок, странных совпадений, громких и тихих аварий и даже внимания международной полиции. Каждая новая машина становилась не просто средством передвижения, а очередным эпизодом большой игры с системой и с судьбой. Это была цена, которую он платил не столько за железо и лошадиную силу под капотом, сколько за право оставаться собой в мире, где всё было регламентировано — от очереди в магазин до допустимой модели поведения на сцене. И сегодня мы попробуем, шаг за шагом, без мифологического тумана, разобраться в этой запутанной, почти детективной истории, полной мифов и удивительных фактов, которые годами ходили по рукам в виде слухов и обрывочных воспоминаний и которые долгое время старались не афишировать открыто. Путь к легендарному Мерседесу, что так красиво рассекал московские улицы, начался не с него и был удивительно далек от гламура и уверенного шороха дорогой резины. Все началось гораздо прозаичнее — с аварии, да еще и в первый же день.
Первой иномаркой Владимира Высоцкого стал французский Renault 16TS — автомобиль, который сам по себе уже выглядел как пришелец на фоне советских «Москвичей» и «Запорожцев». История его приобретения туманна: одни вспоминали о помощи знакомых, другие — о хитроумных схемах с иностранными гонорарами. Но финал известен точно, почти покадрово: эта машина была разбита вдребезги в столкновении с автобусом практически сразу после появления в его жизни. Не было привычного периода привыкания к новой технике, медленного вхождения в роль владельца иномарки. Вчера — радость, азарт, ощущение чуда; сегодня — искореженный металл, запах бензина и горькое осознание того, как хрупка оказалась эта престижная мечта.
Удивительно, но даже этот железный комок, обескровленный и потерявший форму, пытались спасти, буквально вытащить из небытия. Автомобиль восстановили, словно упрямо отказываясь признать поражение. И Высоцкий, уже успевший привязаться к своей первой заграничной машине, словно к символу вырвавшейся наружу свободы, даже пытался каким‑то образом вернуть его из Франции, куда тот, видимо, отправился на ремонт. В этой настойчивости, в этом желании вернуть именно ту, первую, уже пострадавшую машину — что‑то очень личное, выходящее за рамки практического смысла. Попытка, конечно, провалилась — повреждения были слишком серьезными, а расстояние и бюрократия слишком велики. Этот эпизод стал своеобразным прологом к его дальнейшей автомобильной судьбе: страсть, скорость, удар и упрямая попытка подняться, собрать осколки и снова выйти на трассу. Следующим актом в этом пьесе с гонками и падениями стала уже настоящая криминальная драма с участием Интерпола, которая на фоне привычной советской реальности казалась сюжетом из западного фильма.
Речь о двух BMW 2500, появившихся у Высоцкого в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году. Эти машины — аккуратные, строгие, лишенные броского эпатажа, но при этом полные скрытой силы, символы немецкого качества и сдержанной мощи — были предметом его особой гордости. Сама по себе возможность владеть не одним, а двумя такими автомобилями в СССР того времени уже выглядела как вызов. Но именно здесь история обретает отчетливый детективный оттенок. По распространенной легенде, одна из этих «Бэх» была приобретена с сомнительной историей и числилась в международном розыске как угнанная. В обычной жизни подобная информация означала бы конец любой идиллии с автомобилем, но для Высоцкого все снова превратилось в сюжет с элементами авантюрного романа.
Что делал Высоцкий? Он пошел на рискованную, почти отчаянно смелую схему, которая идеально вписывалась в его характер: не отступать, а перехитрить обстоятельства. У него было две внешне практически идентичные машины — одна легальная, купленная через жену, вторая — с темным, опасным прошлым. И он просто переставлял номерные знаки между ними в зависимости от ситуации, словно менял маски перед очередным выходом на сцену. Сегодня одна «БМВ» — законопослушная гражданка, завтра — та же, но с другим паспортом. Это была игра с огнем на советских дорогах, где каждая иномарка и так автоматически попадала в поле зрения и милиции, и случайных прохожих, и завистливых коллег.
Игра, которая в итоге закончилась закономерно и плачевно. В один далеко не прекрасный день машина, которая фигурировала в угоне, была задержана и конфискована. По некоторым данным, к этому имел прямое отношение Интерпол, чье внимание к советской знаменитости, разъезжающей на краденом авто, было более чем объяснимо и даже неизбежно: слишком уж броско сочетались тут известное лицо и подозрительный автомобиль. Потеря BMW стала болезненным, но при этом важным уроком. Он на собственном опыте понял, что даже его особый статус не является абсолютной защитой, что за красивой жизнью, за быстрыми машинами следят не только поклонники, но и очень серьезные, наднациональные структуры.
Это был конец первой, во многом наивной и откровенно рискованной главы его автомобильной биографии. Теперь, наученный горьким опытом и ощутив на себе дыхание международного розыска, он будет действовать тоньше, уже не полагаясь на криминальную смекалку и не играя в подмену железных масок. Вместо прямого нарушения правил он начнет использовать юридические лазейки, которые предоставлял ему его уникальный семейный статус, не вписывающийся в стандартные советские схемы. Чтобы понять, как Высоцкий вообще мог легально находиться за рулем иномарки в СССР, нужно ярко представить себе реалии той эпохи, отбросив сегодняшние представления о покупке автомобиля.
Обычный советский гражданин не мог просто прийти в салон, выбрать по каталогу цвет, комплектацию и подписать кредитный договор на Mercedes. Таких салонов, в привычном для нас смысле, не существовало в принципе. Автомобиль как товар был дефицитом, а уж иномарки — тем более. Они были уделом очень узкого круга людей: дипломатов, высоких чиновников, редких иностранных специалистов, прибывавших по контрактам, и, как ни странно, некоторых деятелей искусства, но и то только через сложные, полуофициальные, запутанные схемы, требующие не только денег, но и «правильных» связей. Главным ключом к этому заветному, плотно закрытому миру заграничных автомобилей для Высоцкого стала его жена, французская актриса Марина Влади.
Будучи иностранной гражданкой, она имела то, чего не было у миллионов советских людей, — право ввозить машину в страну и регистрировать ее на свое имя без чудовищных, почти непреодолимых барьеров. Это и стало универсальным, почти магическим решением, позволившим поэту получить под руки то, о чем мечтали многие. Практически все автомобили, на которых ездил Высоцкий до тысяча девятьсот семьдесят шестого года, были оформлены именно на Марину Влади. Он же управлял ими по простой доверенности, листку бумаги, который официально переводил его из категории «пассажир» в категорию «водитель», но так и не делал его владельцем.
Эта схема была широко известна и не казалась чем‑то совершенно уникальным — ею пользовались и другие знаменитости, имевшие связи за рубежом или брак с иностранцем. Но в случае с Высоцким она обретала особый, почти символический смысл. Он, голос поколения, человек, говоривший от имени миллионов, чьи тексты знали наизусть, юридически не владел своим железным конем. Его свобода передвижения, его скорость, его личное пространство на трассе и в потоке машин — всё это зависело от доверенности, от подписи любимой женщины на бумаге, которую в любой момент можно было отозвать или не продлить. Интересный факт, часто ускользающий из больших, обобщающих биографий, всплывает именно из сухих, казалось бы, архивных документов.
В июне тысяча девятьсот семьдесят пятого года Марина Влади выписала такую доверенность на управление автомобилем Mercedes 280 SE. Эта машина, предшественница знаменитого голубого седана, обычно остается где‑то в тени легенды, затмеваемая более яркими эпизодами. Но ее существование подтверждает простую вещь: Высоцкий испытывал слабость к марке Mercedes-Benz задолго до появления своей главной четырёхколёсной легенды. Он уже тогда выбирал не просто иномарку, а конкретный знак статуса и стиля. Представьте эту странную психологическую двойственность. С одной стороны — всенародная слава, бешеные гонорары с концертов, записи, которые слушает вся страна, приводя магнитофоны в негласном режиме. С другой — необходимость каждый раз, садясь за руль своей же, по ощущениям, машины, помнить, что она чужая по бумагам, что юридически она принадлежит не ему.
Эта система доверенностей была хрупким, временами унизительным компромиссом с системой. Она давала иллюзию нормальности в заведомо ненормальных условиях. На уровне формальностей всё было в порядке: есть владелец, есть доверенное лицо. Но за каждым таким аккуратно заполненным документом стояла реальная бюрократическая волокита. Нужно было регулярно обновлять бумаги, отслеживать сроки, согласовывать их с различными инстанциями — в том числе с ГАИ и, возможно, даже с теми органами, которые курировали контакты с иностранцами и внимательно присматривались к любым пересечениям советской и зарубежной реальности. Каждая поездка за границу Марины Влади могла становиться поводом или для уточнения, или для переоформления документов на машину. Это создавало постоянный фон неопределенности, нервного ожидания, будут ли очередные бумаги в порядке.
Представьте, что ваш автомобиль, ваше главное средство передвижения и личная свобода, юридически привязаны не к вам, а к человеку, который физически находится в другой стране большую часть времени и живет по другим законам. Любая, даже самая рядовая проверка на дороге могла в одно мгновение превратиться в долгую и неприятную процедуру с выяснением, почему за рулем не владелец, а доверенное лицо. Милиционер, останавливавший голубой «Мерседес» или любой другой его автомобиль, видел перед собой национального кумира, чье лицо знакомо по кино и чьи песни слышали даже те, кто делает вид, что их не слушает. Но в документах значилась иностранная гражданка. Этот разрыв между реальностью и официальной бумагой порождал шепотки, пересуды и сплетни в самых разных кругах.
Для окружающих такая схема была очевидным признаком особого статуса, того самого «блата», доступа к закрытым для обычных людей благам, которые достаются не по очереди, а по личному допуску к «верхам» и к загранице. Для самого Высоцкого это могло быть ежедневным, почти навязчивым напоминанием о его двойственном положении в обществе — всеобщее признание при формальной зависимости от обходных юридических маневров, от подстраиваний и хитростей. Это был не просто юридический казус из области ГАИ, а точная, болезненная метафора всей его жизни в позднем СССР.
Любой конфликт на дороге, любая неприязненная проверка документов могла упереться в этот формальный момент: «Вы не хозяин, а всего лишь по доверенности». Это была постоянная игра на грани правил, жизнь в серой, полутеневой зоне, где его личная свобода зиждилась на хрупком, легко ломаемом юридическом казусе. Но вечно существовать в тени, даже если это тень любимой женщины, Высоцкий не мог по своему внутреннему устройству. Его характер, его амбиции, его врожденное стремление к прямоте требовали большего. И летом тысяча девятьсот семьдесят шестого года случился тот самый переломный момент, который навсегда изменил автомобильную историю не только самого поэта, но и, по сути, всей советской элиты. И вот он, главный герой этой саги — голубой Mercedes. Тот самый, с которым чаще всего и по сей день ассоциируется имя Высоцкого.
Его появление окутано множеством мифов, легенд и неточностей, которые тиражировались десятилетиями, подкреплялись полузабытыми свидетельствами и подменяли собой реальность. Самое время их развеять, опираясь не на слухи, а на документы. Принято считать, что это был мощный Mercedes-Benz 450 SEL в кузове W116. Эта модель действительно была топовой в линейке, символом успеха и мощи, своеобразным флагманом европейского представления о представительском автомобиле. Но таможенная декларация, датированная пятым июля тысяча девятьсот семьдесят шестого года, вносит важную, принципиальную поправку. Согласно этому официальному бумажному свидетельству, из немецкого Кельна в Москву прибыл не 450 SEL, а Mercedes 350 SE. Разница в индексе не случайна и не декоративна. Цифра «350» обозначала объем двигателя — три с половиной литра.
Под длинным, стремительным капотом этого седана трудился восьмицилиндровый мотор мощностью двести лошадиных сил — цифра, звучавшая почти фантастически в сравнении с показателями отечественных машин той эпохи. Машина была выкрашена в цвет голубой металлик, который на солнце переливался холодным стальным блеском, а вечером становился почти загадочно-темным, меняя оттенок в зависимости от освещения. Восьмого июля того же года в ГАИ Краснопресненского района Москвы этому автомобилю были выданы советские номерные знаки: 71-76 ММУ. Этот момент — по‑настоящему исторический не только для одного человека, но и для своего рода негласной статистики советской роскоши. Впервые иномарка была официально, на законных основаниях, зарегистрирована непосредственно на Владимира Семеновича Высоцкого.
Не на доверенность, не на жену-иностранку, не на какого‑то условного «третьего лица», а на него лично, по всем правилам. Это был невероятный прорыв, свидетельство его исключительного статуса, своего рода негласное признание того, что он — «человек особый». Теперь знаменитая шутка про Брежнева обретала не только остроумие, но и документальную основу. Действительно, автомобили такого класса, такого уровня престижа и комфорта, в СССР были буквально единичными экземплярами. Их владельцами являлись первые лица государства, люди из верхнего эшелона власти. И вот к этому узкому, тщательно охраняемому кругу неожиданно присоединился актер и поэт, чья слава не была оформлена никаким государственным постом.
Почему же тогда так упорно укоренилась ошибка с моделью, почему до сих пор так часто повторяют именно «450 SEL»? Вероятно, причина в простой человеческой психологии и визуальном сходстве. Кузов W116 у моделей 280, 350 и 450 выглядел практически одинаково для неискушенного взгляда: те же линии, тот же силуэт. А цифра «450» звучала солиднее, увесистее, статуснее, чем «350». В ней слышалось что‑то предельно, максимально возможное. Так родился миф, который живет до сих пор, переходя из статьи в статью, из разговора в разговор. Но факт остается фактом: Высоцкий ездил на «трехсотпятидесятке», машине отнюдь не скромной, но все же не на самом вершине модельного ряда.
Это ничуть не умаляет ее величия и роли в его судьбе. Для советских дорог это был настоящий суперкар, почти мифическое существо на фоне привычных «копеек» и «Чаек». Разгон до сотни менее чем за десять секунд, максимальная скорость за двести километров в час — показатели, недостижимые для любого серийного отечественного автомобиля той поры, где сто тридцать считались уже почти подвигом. Он получил в свои руки инструмент невероятной мощности и скорости. И, как истинный артист, привыкший выкладываться полностью, он стал использовать этот инструмент на полную катушку, проверяя пределы не только техники, но и собственных нервов. Это очень скоро привело к закономерным, почти неизбежным последствиям.
Стиль вождения Высоцкого был прямым, почти буквальным отражением его стиля жизни — яростным, нервным, без оглядки на последствия и на долгосрочные итоги. Он не просто ездил из точки А в точку Б. Он летел, будто каждый раз проезжал последний отрезок дороги в своей жизни, выжимая из машины все, что она могла дать, а иногда и больше. Пустые ночные проспекты Москвы, освещенные редкими фонарями и редкими фарами, превращались для него в импровизированную гоночную трассу. Современники вспоминали, как он мог мчаться на бешеной скорости, ведя при этом оживленную беседу с пассажиром, делясь идеями, шутками, планами, абсолютно не концентрируясь внешне на дороге, словно управлял не машиной, а продолжением собственной мысли.
Машина для него была продолжением тела, нервной системы, способом выплеснуть адреналин, заглушить внутреннюю тревогу, убежать от преследовавших его демонов — от усталости, от зависимостей, от чувства безысходности и страха упустить время. Такой подход к рулю и к жизни в целом не мог не привести к авариям. И они случались. Самая известная и символичная произошла первого января тысяча девятьсот восьмидесятого года. Новый год, праздник, который должен был стать началом нового десятилетия, очередной надеждой на лучшее, даже если надежда эта была ритуальной. Но для Высоцкого и его голубого Мерседеса он начался не с шампанского и тостов, а с тяжелого ДТП.
Детали той аварии разнятся в воспоминаниях и пересказах: кто‑то говорил об обледенелой дороге, кто‑то — о плохой видимости, кто‑то — о банальной усталости. Но результат был однозначным и не терпел двусмысленностей — автомобиль получил серьезные повреждения. Представьте себе этот удар после новогодней ночи: города еще не проснулись окончательно, улицы полупусты, а на одной из них, будто в немой сцене, стоит разбитая машина, символ его успеха и свободы, исковерканная и обездвиженная. Казалось бы, это должно было остановить, заставить задуматься, стать роковым предзнаменованием. Но Высоцкий был не из тех, кто сдается под весом обстоятельств.
Машину отправили на ремонт. В условиях тотального дефицита запчастей для иномарок это было отдельным, почти героическим подвигом. Нужно было где‑то найти оригинальные детали, не допуская откровенной кустарщины, отыскать мастеров, которые рискнули бы взяться за такую сложную работу, точно столько же поэта, сколько и механика требующую. Каким-то чудом — а иначе не назовешь — Mercedes восстановили. Он снова завелся, снова поехал по тем же улицам, снова набирал скорость. Но тень уже легла на него. Эта авария стала трещиной не только в лакокрасочном покрытии и в геометрии кузова, но и в фасаде его, казалось бы, неуязвимой жизни. Она показала, что даже самый прочный немецкий автомобиль не может защитить от судьбы, если постоянно играть с ней в опасные игры на пределе.
И пока голубой седан стоял в ремонте, пока его собирали по частям, мысли Высоцкого, как это часто бывает у людей, стремящихся вперед, уже были заняты новой, еще более соблазнительной игрушкой. Осенью тысяча девятьсот семьдесят девятого года, во время зарубежных гастролей, Высоцкий приобрел новый автомобиль. На смену строгому четырехдверному седану, олицетворявшему статус и некоторую тяжеловесную солидность, пришло изящное двухдверное купе Mercedes 350 SLC. Это была та же техническая начинка — двухсотсильный мотор, знакомый по характеристикам, но фокус был в другом: теперь эта мощность была упакована в более спортивный, стремительный кузов золотисто-коричневого, почти медного оттенка.
SLC — это был Mercedes для тех, кто ценил не только комфорт, но и динамику, личный стиль и красоту линии. Казалось, Высоцкий нашел идеальную замену своему разбитому фавориту, новый образ себя за рулем. Новый автомобиль должен был стать новым этапом, символом обновления, внутреннего и внешнего. Но судьба распорядилась иначе, почти издевательски. Машину пригнали в СССР. И почти сразу, в одну из первых же поездок, случилась новая катастрофа. Местом действия на этот раз стала строящаяся скоростная трасса, которая должна была связать Москву и Брест к предстоящей Олимпиаде восемьдесят. Эти дороги, пустые и идеально ровные, были мечтой любого скоростника, манили возможностью на законных основаниях проверить пределы машины.
Высоцкий не удержался — это вполне логично в контексте всего его жизненного поведения. Он выехал на свежеуложенный асфальт, чтобы по‑настоящему почувствовать мощь нового купе, услышать, как поет мотор на высокой ноте. И вновь — удар, скрежет металла, визг тормозов, разбитые стекла и вместе с ними разбитые надежды. Золотистый Mercedes был серьезно поврежден. Высоцкий так по-настоящему и не успел насладиться этой машиной, не успел сделать ее частью своей большой и малой легенды. Она осталась в истории как призрак, несбывшаяся мечта, разбитая накануне большого спортивного праздника, до которого самому поэту оставалось жить считанные месяцы.
Два разбитых Мерседеса в один год — голубой в январе, золотой позже. Это уже не случайность, а мрачная, зловещая закономерность, будто сама судьба через металл и стекло пыталась что‑то сказать. Автомобили, эти символы скорости и преодоления, словно не выдерживали того темпа жизни, того груза, который нес на себе их владелец. Они ломались, как и его собственное здоровье, изношенное бессонными ночами, бесконечными концертами, постоянными перелетами и нервным напряжением. Последний, золотой Mercedes так и не стал для него спасением, не стал «новой жизнью».
Он стал еще одним ярким, болезненным напоминанием о хрупкости любого, даже самого мощного, ускорения. Когда смотришь на эту историю в целом, издалека, понимаешь, что речь шла не об автомобилях как таковых, не о марках и индексах моделей. Речь шла о скорости. Скорость была для Высоцкого не физической величиной, не цифрой на спидометре, а экзистенциальной категорией, способом бытия. Это был единственный способ существования, который он для себя признавал. В стране, где всё двигалось медленно, по указке сверху, где жизнь была расписана по пятилетним планам и утверждена протоколами, он мчался. Мчался на сцене, в стихах, в песнях, в личных отношениях и, конечно, за рулем.
Его Mercedes были не предметами роскоши, не просто дорогими игрушками, а инструментами для побега. Побега от обыденности, от давления системы, от самого себя, от той внутренней пустоты и боли, которую он пытался заполнить адреналином, скоростью и работой на износ. История с подменой номеров на BMW, схема с доверенностями от Марины Влади, аварии — все это штрихи к портрету бунтаря, который не умел и не хотел жить «как положено», даже если понимал цену такого выбора.
Золотисто-коричневое купе Mercedes 350 SLC было не просто новой машиной. Оно стало последней большой материальной мечтой Владимира Высоцкого, воплощенной в металле и коже, в цифрах и очертаниях. Поэт приобрел его осенью 1979 года во время гастролей в Германии, в преддверии своего последнего, сорок второго года жизни. Это был автомобиль иного класса и настроения по сравнению с голубым седаном. Если W116 олицетворял статус и мощь, тяжесть социального веса, то спортивное купе SLC символизировало скорость, свободу и ускользающую красоту момента. Его обтекаемый силуэт казался созданным для бесконечных автострад, которых в СССР просто не существовало — еще одно ироничное несоответствие мечты и реальности. Покупка была стремительной, как и многое в той жизни поэта, где решения принимались на порыве, словно он боялся не успеть.
Высоцкий, уставший от бесконечных проблем с первым разбитым Mercedes, видел в новом купе свежий старт, шанс вырваться из череды неудач. Под капотом стоял знакомый 3. 5-литровый восьмицилиндровый мотор мощностью в двести лошадиных сил. Но в более легком и аэродинамичном кузове эта мощность должна была ощущаться совершенно иначе — резче, ярче, острее. Машина обещала быть еще более резвой и отзывчивой, готовой реагировать на малейшее движение педали газа. Золотистый оттенок кузова, редкий и броский, словно отражал внутреннее состояние артиста — попытку найти тепло, свет, что‑то ценное и нетленное на излете трудного, истерзанного пути. Драма началась с момента доставки автомобиля в Москву, как будто само пересечение границы стало точкой невозврата.
Зима 1979-1980 годов выдалась суровой, колючей, а новые, шикарные иномарки были созданы для идеальных дорог, сухих и ровных. В Союзе таких дорог не было. Единственным местом, где можно было хоть как‑то честно, без оглядки, опробовать возможности двухсотсильного купе, оказалась строящаяся скоростная трасса Москва-Брест. Ее возводили к предстоящей Олимпиаде-80, и некоторые участки уже были сданы в эксплуатацию, блестя свежим, черным асфальтом. Это была узкая лента новой действительности, проложенная через зимние поля, абсолютно пустынная и манящая своей прямой линией горизонта. История первой и последней поездки на этом Mercedes окутана легендами, домыслами, вариациями на тему, но факт остается незыблемым.
Машина, которой Высоцкий практически не успел насладиться, была серьезно повреждена. Произошло это именно на той олимпийской трассе, которая должна была встретить гостей со всего мира. Обстоятельства той аварии достоверно неизвестны: то ли гололед, то ли слишком высокая скорость на незнакомой дороге, то ли техническая неисправность — каждый рассказывает по‑своему. Важен результат — новенький, только что пригнанный из-за границы автомобиль превратился в груду помятого, смятого металла. Он не стал для поэта верным спутником, не успел обрасти историями, запахом табака в салоне, застольными разговорами в дороге, треками привычных маршрутов.
Символизм этого события трудно переоценить. Машина разбита на трассе, строящейся к международному празднику, символу открытости и будущего, которого сам Высоцкий уже не застанет. Это была не просто авария, а крах последней надежды на обновление, на другую, более легкую и стремительную жизнь, которая так и не началась. Золотой Mercedes стал призраком — материальным, но так и не воплотившимся шансом. Он физически существовал, занимал место в гараже или на ремонтной площадке, но функционально умер, не успев родиться для своего владельца. Параллель с судьбой самого артиста здесь проступает со всей очевидностью и жестокостью.
Начало 1980 года стало для Высоцкого временем катастрофического ухудшения здоровья. Его организм, как и тот золотой Mercedes, был мощным, изначально крепким, но изношенным механизмом, работавшим на пределе возможностей, без пауз и регламентных остановок. Обе аварии — и с голубым седаном первого января, и с золотым купе чуть позже — выглядят в этом свете зловещими метафорами надвигающегося финала, будто бы внешняя реальность, мир металла и асфальта, начал зеркалить его внутренний износ. Он пытался "чинить" себя, как чинил свои машины, обращаться к врачам, к силе воли, к работе, но ресурс был исчерпан.
Что стало с этим разбитым купе после? История умалчивает, не дает точного ответа. Вероятно, его, как и первый Mercedes, попытались восстановить в тех условиях тотального дефицита, где каждая иномарка была на вес золота и любая возможность вернуть ее в строй воспринималась как большая победа. Но душа автомобиля, его предназначение — дарить радость скорости и ощущение полета — были безвозвратно утрачены. Для Высоцкого эта потеря стала еще одним тяжелым внутренним ударом, еще одним напоминанием о хрупкости любого, даже самого желанного приобретения, которое может рассыпаться в одно мгновение.
Таким образом, золотой Mercedes 350 SLC — это трагический эпилог в автомобильной биографии поэта. Он закрывает собой целую эпоху его взаимоотношений с машинами, которая началась с аварии на Renault и закончилась аналогичной аварией на самом желанном и современном авто. Это история о том, как мечта, материализовавшись в блестящем металле, разбивается вдребезги, не дав толком насладиться собой. Автомобиль так и не услышал песен своего хозяина, не проехал с ним по ночной Москве, не стал частью живой легенды, из которой рождаются анекдоты и предания.
Он навсегда остался в истории как несостоявшийся символ, призрак неслучившейся, возможно, более счастливой дороги, которая могла бы быть, но так и не началась.