Серов, Суриков, Врубель, Васнецов, Репин, Поленов, Савинский, Борисов-Мусатов, Грабарь — все эти великие мастера в свое время прошли суровую выучку у Павла Петровича Чистякова. Афористичные высказывания наставника, студенческие этюды будущих гениев, их личные воспоминания — всё вместе рисует портрет столь необыкновенного педагога, что самому хочется оказаться в числе его «чистяковцев». Хотя бы мысленно!
В мастерскую к Павлу Чистякову. О блистательном учителе и его выдающихся учениках глазами самих художников.
Его воспитательную систему трудно назвать мягкой, однако главная награда для учителя — это восторженные отзывы питомцев и их гениальные произведения. Умение Чистякова-педагога разглядеть и развить индивидуальность дарования каждого — вот в чем заключалось его истинное призвание.
«Желал бы называться Вашим сыном по духу» — так обращался Виктор Васнецов в письме к своему любимому учителю.
Павел Петрович Чистяков (1832–1919) любил делиться с учениками историей своего пути: как приехал в столицу из тверской деревни юношей с единственной мечтой — посвятить жизнь живописи. Окончив Академию с несколькими высшими наградами, он отправился в пенсионерскую поездку по Европе, финансируемую Академией. Вернувшись в Россию в 1870 году, он получил звание академика за полотно «Римский нищий», также тепло принятое на Лондонской всемирной выставке. С 1872 года Чистяков занимал должность адъюнкт-профессора Академии, что обязывало его только к преподаванию, не давая права участвовать в управлении учреждением.
Своим новаторским подходом к методам обучения — а в Академии те считались незыблемыми — и своими взглядами на искусство Чистяков вызвал раздражение у начальства. По этой причине место в Академическом совете он получил лишь в 1892 году. Однако прохладное отношение руководства нимало не смущало молодого преподавателя; он стремился в аудитории, всегда полные студентов на его уроках.
Педагогическая методика Павла Чистякова
Павел Петрович стремился донести до учеников, насколько в творчестве необходимо понимать его фундаментальные принципы. Он утверждал, что основой всему является рисунок, и что для настоящего художника не существует ничтожных или простых тем, ведь «в искусстве всё в равной степени сложно, всё одинаково значимо, увлекательно и интересно». Игорь Грабарь в своих воспоминаниях ярко описал, как Чистяков встречал новичков:
«Оказавшись в мастерской, новоприбывший в приподнятом настроении садился перед моделью и сразу брался за рисование или даже за краски. Появлялся Чистяков, и, подойдя к его мольберту, учитель скрупулезно разбирал каждый сантиметр начатой работы. Свою безжалостную критику он сопровождал едкими шутками, меткими словечками, усмешками и выразительными гримасами, так что бедного ученика бросало в жар и ему хотелось провалиться сквозь землю от смущения. В итоге Чистяков советовал пока забыть о живописи и сосредоточиться исключительно на рисовании, причем начинать не с живой натуры или гипсов, а с самых азов. Он клал перед учеником на табурет карандаш и говорил: „Нарисуйте-ка вот этот карандашик, это задание ничуть не легче натурщика, но пользы от него куда больше…“. На следующий день Чистяков вновь находил начинающего художника и за десять минут наглядно демонстрировал ему, что тот не способен изобразить даже простой карандаш. „Нет, — заявлял он, — карандаш для вас пока тяжеловат, нужно что-нибудь попроще“. И заменял его детским кубиком».
Стоит отметить, что Чистяков славился точностью и остротой своих высказываний, которые всегда попадали в самую суть. Его знаменитые афоризмы — ироничные, язвительные, насмешливые — навсегда врезались в память студентов:
«У Вас чемоданисто» или «Ну и чемодан!» — так профессор характеризовал грубый, неуклюжий рисунок с плохой лепкой формы и полным отсутствием чувства меры. «Верно, да скверно» или «Так похоже, что даже неприятно», а затем следовало разъяснение: «Не нужно стремиться скопировать всё в точности, а всегда держаться около того, чтобы общее впечатление совпадало с натурой».
«Большой талант — но из художника не выйдет».
«Рисуя глаз, смотри на ухо» — смысл таких замечаний учителя доходил до учеников не сразу, но они их крепко запоминали и постепенно постигали глубокую мудрость этих слов.
«Чтобы отыскать себя, будьте правдивы. Стучитесь посильнее в дно своей души — там чудный родник, в нем сокрыто творчество».
П.П. Чистяков
Для Чистякова наивысшей ценностью являлись дарование и профессиональные знания: «Чувствовать, знать и уметь — вот что есть цельное искусство», — говаривал он и водил своих подопечных в Эрмитаж, раскрывая на полотнах старых мастеров и античных скульптурах тайны ремесла. Слушать его было для учеников огромным удовольствием.
Валентин Серов вспоминал, как наставник так живо и образно разъяснял законы искусства, что сразу становилось ясно, какое глубокое знание анатомии требуется для работы с натурой: «Вы подходите с учениками к статуе Гермеса; смотрите, как она широко вылеплена, как лаконично. Вот эта рука, полная силы и молодости… а теперь возьмите свечу, осветите ее сбоку, и на этой, казалось бы, монументально исполненной руке, вы в запястье увидите почти все косточки, на тыльной стороне кисти — сухожилия и между ними едва намеченную, но идеальной формы жилку».
«Рисунок, если позволительно так выразиться, — это мужское начало, мужчина. Живопись — женщина. Всё мужественное, твердое, устойчивое, благородное в искусстве находит выражение в рисунке. Всё нежное, ласкающее взор, волнующее нервы, всё, что изначально сильно привлекает, — выражает собой живопись», — говорил Чистяков.
«Русская тройка» – Репин, Поленов и Суриков
Павел Чистяков, педагог с уникальными взглядами на творчество, привлекал для занятий даже признанных художников, таких как Репин и Поленов. Репин позже рассказывал об их совместных уроках у Поленова: они были настолько потрясены новаторским подходом Чистякова к искусству, что это перевернуло их прежние представления. Хотя обучение длилось менее года, оба мастера неизменно называли себя его учениками.
«Он — наш общий и единственный наставник», — часто повторял Репин. Чистяков, в свою очередь, гордился тем, что в числе первых его студентов оказались такие таланты. Годы спустя он заметил: «Поленов и Репин, уже завершив академический курс, брали у меня уроки, чтобы рисовать гипсовое ухо или голову Аполлона. Значит, я был неплохим учителем, если обладатели золотых медалей учились таким азам. Видимо, мне удалось сказать что-то новое даже этим развитым людям».
Знакомство Поленова с Чистяковым состоялось ещё в студенческие годы последнего: родителей Василия и Елены Поленовых впечатлили успехи детей в рисовании, и они пригласили молодого художника в качестве репетитора.
Позже, во время пенсионерской поездки Поленова по Европе, они активно переписывались. Чистяков сообщал академические новости и давал советы: «Здесь учится некто Суриков, редкий дарование, претендует на первую золотую медаль. Со временем заткнёт за пояс многих. Я за него рад. Вы, Репин и он — наша русская тройка…».
При этом его требовательность к любимым ученикам не уменьшалась. Суриков навсегда запомнил наставление учителя: «Будет просто, как попишешь раз со сто!». Под чутким руководством Чистякова он учился избегать шаблонов в исторической живописи. Самого педагога также глубоко интересовала история: его дипломное полотно «Великая княгиня София Витовтовна на свадьбе в. к. Василия II Темного» в 1861 году было отмечено золотой медалью и правом на зарубежную стажировку.
Работа Сурикова «Милосердный самарянин», отличавшаяся продуманной композицией, получила малую золотую медаль и прошла отбор на соискание большой.
Однако за программную картину «Апостол Павел объясняет догматы веры» Сурикову присвоили лишь звание художника 1-й степени, лишив золотой медали. Эта несправедливость возмутила Чистякова. В письме Поленову он с горечью писал: «Наши допотопные тупицы провалили лучшего ученика Академии, Сурикова, за то, что он не успел прописать мозоли на ногах. Не могу говорить об этих людях без отвращения. Тяжело находиться среди них. Ученики, кажется, меня любят и понимают, по крайней мере некоторые. Изо всех сил стараюсь держаться в стороне и избегать встреч с этими «мудрецами».
Васнецов
Интересные подробности о взаимоотношениях Чистякова и Васнецова сохранились в воспоминаниях В. Стасова. Они познакомились в 1870-м, когда Чистяков, только вернувшись из-за границы, пришёл в Академию художеств (Васнецов к тому моменту уже два года там учился). Педагог сразу направился смотреть эскизы студентов к их будущим дипломным работам, так как верил, что в этих набросках ярче всего виден талант и техническая подготовка молодых художников. Его живо волновало состояние русского искусства и его перспективы.
— Замечательно!.. Просто замечательно! — с жаром повторял Чистяков, переходя от одного рисунка к другому. — Сколько тут жизни, какой внимательный взгляд! В наши годы так не работали!
Дольше всего он задержался у композиции «Княжеская иконописная мастерская». Как писал Стасов, это был карандашный рисунок большого формата, выделявшийся своей самобытностью и ярко выраженным народным духом, так непохожим на стандартные академические сюжеты. Чистяков поинтересовался авторством и услышал новую для себя фамилию — Васнецов. Этот художник был для него полной неожиданностью.
Чистяков попросил профессоров представить его Васнецову. При первой же встрече педагог совершенно покорил молодого художника искренним восторгом от его работы. Он восхищался тем, как тому удалось передать безмолвное благоговение князя перед иконой, уловить дух далёкой эпохи, оживить древний Киев и показать животворящий свет искусства, горевший в те времена. Васнецов, тронутый такой сердечностью и глубочайшим вниманием, которого он раньше не встречал, не находил слов. Он и сам не осознавал всех достоинств своей композиции.
Впрочем, Чистяков отметил и недостатки: слабоватый рисунок и неумение передать материальность предметов. Он посоветовал: «Вам нужно заняться формой». Преодолевая робость, Васнецов стал приходить к Чистякову, как к старшему товарищу. Доброжелательность наставника вызывала полное доверие, а занятия приносили огромную радость. Разбирая работы, Чистяков говорил: «Если пишешь голову в профиль, нужно, чтобы чувствовались и те её части, которые скрыты от глаза».
«Павел Петрович не терпел шаблонов, — вспоминал позднее Васнецов. — У него не было единого подхода для всех. Напротив, он для каждого находил свой путь к дальнейшему росту. Он был связующим звеном между натурой и учеником, ничего не навязывая, и тот, кто понимал его мысли, обретал под ногами твёрдую почву».
Серов и Врубель
Серов, уже прошедший школу Репина и считавший себя сложившимся мастером, прибывает в Петербург для поступления в Академию. Еще до начала экзаменов, с рекомендательным письмом от Репина, он является на дом к Чистякову. Юноша, заранее напуганный рассказами своего учителя о суровости педагога, опасался грозного приема. Однако он быстро успокоился, встретив добродушного хозяина, щедрого на шутки. И тут ему было сделано коварное, даже унизительное предложение — нарисовать простой карандаш. Эта задача показалась самоуверенному юноше ничтожной, но справиться с ней он не смог: «Да вы, батенька, еще и карандаш-то рисовать не умеете, вот вам кубик». Чистяков никогда не отступал от своего первоначального этапа работы с новичками, который называл «сбить спесь».
«Чем значительнее талант, тем осмотрительнее следует вести обучение, — утверждал Чистяков. — Нужно предоставлять свободу, но следить, чтобы ученик следовал законам искусства».
О Серове Чистяков отзывался так, что не встречал более разносторонне одаренного живописца: «И рисунок, и колорит, и светотень, и характерность, и чувство цельности замысла, и композиция — всем этим Серов обладал в высшей степени».
В период с 1880 по 1885 год Серов обучается в Академии художеств и в частной мастерской Чистякова, неукоснительно следуя указаниям наставника. «Помня вас как учителя, я считаю вас единственным (в России) наставником вечных, незыблемых законов формы, чему только и стоит учить», — писал он Чистякову в 1908 году. Как-то раз Чистяков привел новых учеников на выставку и, остановившись у серовского портрета, разглядывая его, произнес: «Глядит!» — в этом одном слове смешались и восхищение, и одобрение, и гордость за своего воспитанника.
«Техника — это язык художника; оттачивайте её неустанно, до виртуозности. Без неё вы никогда не сможете поведать людям о своих мечтах, переживаниях, об увиденной вами красоте».
Врубель поступил в Академию в тот же год, что и Серов. У Чистякова он начал заниматься осенью 1882 года, работая по двенадцать часов в сутки и испытывая постоянную жажду общения с учителем, чтобы «хлебнуть подкрепляющего напитка советов и критики». «Когда я начал занятия у Чистякова, мне страшно понравились его основные принципы, ведь они были не чем иным, как формулой моего собственного живого восприятия натуры». Чистяков обучил Врубеля основам акварели, высоко оценив редкую одаренность ученика, его изящную и строгую манеру письма. Еще не завершив обучения в Академии, Врубель отправился в Киев для работы над росписями Владимирского собора. Именно Врубеля порекомендовал Прахову из всех академистов.
Нестеров
Нестеров проучился в Академии три года и вернулся в Москву, «ничему не научившись». А спустя несколько лет он увидел в Абрамцеве «удивительный портрет чистяковца Серова „Девочка с персиками“ (Верушки Мамонтовой)… портрет поразил меня, восхитил, дал пищу для глубоких размышлений… Я решил, что я невежда, что мне нужно переучиваться, и идти за этим следует ни к кому иному, как к П.П.Чистякову». Но в это время А. Прахов предложил Нестерову работу во Владимирском соборе в Киеве, и, увидев «что там натворил Васнецов» (также ученик Чистякова), Нестеров согласился на приглашение профессора. Вскоре все же произошло сближение Нестерова и Чистякова.
Нестеров часто наведывался в мастерскую Чистякова, а когда Павел Петрович руководил мозаичной мастерской в Академии, — советовался с ним по поводу своих работ для храма Спаса на Крови. «К тому времени я уже искренне любил Павла Петровича и мог по достоинству оценить его систему, его значение как педагога и крупного художника. Мне нравился его своеобразный ум, самобытная и образная речь и такая подлинно русская душа. Теперь, будучи стариком, я с радостью вспоминаю наши встречи и сожалею, что работа во Владимирском соборе отвлекла меня от намерения пройти лучшую школу, чем та, что я получил в юности. Это, вероятно, дало бы иные плоды и избавило бы от многих ошибок и горьких раздумий».
В воспоминаниях киевского художника И.Ф.Селезнева, ученика Чистякова, пожалуй, звучит ключевое наставление великого Учителя: «Искусство требует сердца нежного, чуткого. Ожесточите сердце — и оно перестанет воспринимать тайны творчества, и творческий дух угаснет. Художник должен быть широко и разносторонне образован: читайте, учитесь, тогда горизонты ваши станут безграничны; наука и природа сделают ваши полотна глубокими, выразительными». Лишь развитый ум, облагороженное чувство и зоркий, воспитанный глаз — вот основа жизни художника».
И хотя Чистяков говорил с надеждой: «Выйдут лет через двадцать три хороших ученика, и достаточно. Здесь мера иная, не на общий аршин», — он воспитал несколько поколений выдающихся живописцев и по праву гордился своими учениками.