Февраль в РБК посвящен теме вина. Лучше всего она раскрылась в журнале «Время вина», обложки для которого создал художник Антон Тотибадзе. Поговорили с ним о том, что общего у живописи и кулинарии
Антон Тотибадзе — потомственный художник в четвертом поколении, специализирующийся на натюрмортах. Вино Антон, по своему признанию, «может писать с закрытыми глазами» и получается оно исключительно хорошо — как бокал раскрывает характер вина, так и его картины раскрывают эстетику «винного» момента. Сразу две обложки журнала «Время вина», созданные художником, позволяют в этом убедиться, а наш разговор — понять его собственные предпочтения.
Основное место в вашем творчестве занимают натюрморты. Почему?
С них начинается любое академическое художественное образование, которого у меня, кстати, нет. Мои отец, дед и прадед — художники. Я тоже хотел заниматься творческой профессией, но другой, поэтому выбрал графический дизайн. Так что азы изобразительного искусства у нас были, но львиная доля обу чения проходила на компьютере, а живопись была нужна просто для зачетки. Однажды я даже принес на сессию чужие работы, забыв стереть имя автора, но мне все равно поставили тройку. В итоге отец все же убедил меня в том, что надо научиться по-настоящему рисовать красками. Я начал ходить к педагогу. Ей мои работы казались слишком дизайнерскими. Но живопись я все равно не бросил, потому что она стала приобретать популярность, а дизайном я теперь занимаюсь только для себя. Верстаю каталоги или вот недавно пришлось сделать себе визитки.
Получается, что во время учебы вас просто не успели замучить этими натюрмортами?
Совершенно верно, эта академическая история, когда вокруг пыльные драпировки и бюсты Сократа с Цезарем, обошла меня стороной. Где Сократ и где мы сегодня? А так как я занимался этим для себя, то сам выстраивал композиции, в которые мог включить банку колы, чипсы или пачку сигарет. В институте о таких натюрмортах нельзя было и мечтать. Все это я писал с натуры, чтобы понять, как правильно падает свет на бокал с вином, какие возникают блики. Или вот пишешь ты картошку фри, а она постепенно засыхает, становится неживой.
Я думал, что любовь к брендированным продуктам — это как раз отпечаток вашего дизайнерского образования.
Отчасти, но скорее я просто хотел, чтобы работы выглядели более современно. Сегодня я уже не уделяю брендам так много внимания. Если я сейчас пишу шампанское, то без этикетки. Мне достаточно показать цветом какую-то деталь, чтобы стало понятно, что это за марка. И от ироничных названий я тоже почти отказался. Например, среди моих ранних натюрмортов были работы с названиями «Завтрак Менделеева», «Дядя Коля на привале» или «Афтепати на "Титанике"». Тогда мне хотелось, чтобы эти изображения собирались в глазах зрителя в мини-сериал, чтобы он понимал, что происходит на холсте. А сейчас мне кажется, что работа должна говорить сама за себя.
Академическая история, когда вокруг пыльные драпировки и бюсты Сократа с Цезарем, обошла меня стороной. Где Сократ и где мы сегодня?
Нужно ли разбираться в шампанском, чтобы сделать его узнаваемым по одной детали?
Для меня эта история началась в 2015 году, когда знакомый галерист организовал мою выставку в Таллине. В этой же галерее продавалось дорогое французское шампанское. Тогда-то я и узнал все эти названия и что-то даже попробовал. А до этого я писал только по картинкам из интернета. Например, легендарное Bollinger, которое можно увидеть в «эпизодической роли» в фильме с Жан-Полем Бельмондо. А еще это любимое шампанское Джеймса Бонда.
Вы начинали с постановочных работ. А как чаще пишете сейчас — с натуры или «из головы»?
Есть вещи, которые я уже могу писать с закрытыми глазами. Например, вино. Не важно, в помещении оно или на солнце, в бокале или в бутылке. А если это нечто новое для меня вроде конкретной птицы, то надо на что-то опираться. Я уже довольно давно снимаю на пленку, поэтому некоторые снимки становятся своего рода фотозаготовками для будущих картин. Сейчас пишу желуди на фоне кахетинского пейзажа. Фон я написал по памяти, а вот сами желуди — по фотографиям. При этом точно, как на фото, все равно никогда не получится. Глаз видит по-одному, объектив по-другому, а живопись — это уже что-то третье. Например, когда я недавно рисовал удода, пришлось искать в интернете, как он выглядит. Вживую я его видел всего пару раз. Сейчас все гораздо проще, это в Средние века художникам было несладко. Многое приходилось додумывать. Взять, например, изображения собак. Они у них были очень странными, похожими на Чубакку. Сейчас про это уже кучу мемов сделали.
Вы сказали, что можете написать вино с закрытыми глазами. А отличаете ли на вкус одно вино от другого?
Французское от грузинского отличу — точно. Может быть, еще Бордо от Бургундии. В последнее время я углубился в тему французского вина и даже перестал пить грузинское. От него чаще голова трещит по утрам. Конечно, есть и хорошее, но его надо искать, а когда найдешь, оно сразу кончается. С французским проблем никогда не бывает, особенно с красным.
Живопись может передать плотность напитка, его цвет. А как передать оттенок вкуса? Кислое оно, терпкое или какое-то еще?
Это невозможно. Все эти оттенки во многом возникают из-за химического состава почвы, так что тут на выручку натюрморту приходит пейзаж. Так было, например, с картиной, которую я писал для обложки тейблбука РБК «Время вина». Там был французский пейзаж, а сейчас я хочу написать итальянскую серию с аналогичной композицией. На самом деле все винодельческие пейзажи более или менее похожи: равнина, зеленые просторы, горы вдали. Может, только архитектурой отличаются. А чтобы понять, что это Тоскана, я поставлю на первый план бутылку кьянти. Так что одно другое дополняет. Такая композиция могла бы теоретически возникнуть и сейчас, и 100–200 лет назад. В понимании этой вневременной природы есть что-то, что греет душу. В студенческие годы мне нужно было поставить на стол банку колы, а сейчас приоритеты поменялись.
Французское от грузинского отличу — точно. Может быть, еще Бордо от Бургундии.
Как вы работали над картиной для обложки тейблбука?
Это было на винодельне в Сент-Эмильоне. Мы с женой были там в резиденции. По факту это был просто гостевой дом, где никого, кроме нас, не было. Это тихий, крохотный городок, где очень мало людей. Моя жена писала пейзажи, а я постоянно готовил. Везде покупал местную колбасу. Прихожу домой, сажусь работать, а она лежит напротив меня в 20 см, так что я чувствую этот запах, пью вино и изображаю из себя художника Возрождения. В принципе, в любой европейской стране, в той же Грузии например, хлеб, вино и сыр — самое вкусное, особенно местные. Больше ничего не надо. Чтобы по-настоящему прочувствовать вкус продукта, надо знать, где он сделан. Если ты просто пьешь вино из региона, где никогда не был, — это одно, а если ты знаешь, как там красиво, то один глоток способен всколыхнуть поток воспоминаний.
Как отличаются друг от друга творчество и кулинария с точки зрения вашего к ним отношения?
Если в искусстве я приветствую эксперименты, то в готовке я скорее сторонник классического подхода. Когда мне хочется приготовить мясо или пасту, я не буду поливать их медом или засыпать паприкой. Сначала надо научиться делать по рецепту. В каком-то модном ресторане иногда так и подмывает сказать: «Какой фьюжен, если вы даже курицу нормально пожарить не можете, без всякой ерунды?»
Вы не хотели бы открыть собственный ресторан?
Меня часто об этом спрашивают, но есть риск, что тогда пропадет весь кайф. Ты начнешь думать, сколько стоят продукты, смотреть на людей как на клиентов. Еда должна быть для души.
Вы рисуете продукты и напитки, которые никогда не пробовали или которые не любите?
Нет, такого не бывает. Хотя… вот те же желуди если и пробовал, то когда-то давно, в детстве. Их, кстати, очень любят свиньи. У меня уже есть пейзажи со свиньями, перед которыми есть их собственный натюрморт. Даже у птиц есть какая-то еда. Я считаю, что если рисуешь животное, то надо его подкормить, чтобы ему грустно не было. Надо угощать всех, тогда и настроение будет хорошее. Еще я собираюсь написать свинью на вертеле, на фоне грузинских гор. Но сама она будет филиппинская. Грузины чаще всего готовят ее не очень живописно, а вот у филиппинцев получается очень аккуратно: ничего не обуглено и цвет такой ровный, как покрытая лаком вазочка.
Закладываете ли вы в свои натюрморты какие-то тайные смыслы, как это делали старые мастера?
Я примерно понимаю, какой предмет что обозначает. Например, похожая на стружку шкурка апельсина — это про мимолетность. Как будто кто-то собирался его съесть, но человека вдруг прервали. Но сам я ничего такого не закладываю. Я даже названия для своих картин всегда придумывал уже после того, как сами они были закончены. Скорее я ориентируюсь на свои ощущения. Хочется оживить натюрморт — нарисуй в углу маленького муравья. И вот уже он существует не в вакууме, а что-то происходит. А философские «завихрения» — это удел искусствоведов.
Я считаю, что если рисуешь животное, то надо его подкормить, чтобы ему грустно не было.
Натюрморты иногда обвиняют в том, что это декоративный жанр. Делите ли вы живопись на интерьерную и условно серьезную?
Я знаю, что некоторые люди пытаются тебя похвалить, когда называют ту или иную работу интерьерной. Но для меня это не комплимент, а наоборот. Да, может, голландские мастера и создавали свои композиции, чтобы показать, в какой роскошной обстановке живет заказчик, как у него от достатка ломится стол. Но уже в XVIII веке мой любимый Жан-Батист Симеон Шарден писал самые обычные предметы из крестьянского быта. И у него горбушка хлеба могла получиться красивее, чем тонны этих дохлых птиц и кроликов. Мне хочется, чтобы работа была на первом месте, чтобы она воспринималась не как часть интерьера, а как окно в другой мир.
Как вы относитесь к разговорам о том, что живопись умерла? И не надоедает ли она вам?
Иногда прямо по работе видно, как сильно художник замучился ее писать. Так быть не должно. Надо, чтобы в каждом сантиметре чувствовался кайф. Да, бывает, что просто чисто физически устаешь. Но в этом случае достаточно отвлечься на что-то другое. Например, начинаешь заниматься столяркой. Или переключаешься на эпоксидную смолу: наденешь маску, и уже чувствуешь себя настоящим химиком. А потом, когда вообще все надоест, идешь готовить шашлыки. И это тоже, кстати, часть искусства.
Способно ли искусство вас удивлять?
Это происходит постоянно. Например, когда я работаю с той же эпоксидкой. Она может пойти пузырями, растрескаться или вздыбиться. Но я благодарен своему дизайнерскому образованию за то, что нас научили любить такого рода случайности. Бывает так, что ты верстаешь книгу и часть иллюстрации попала на разворот. Это ошибка. Но, когда ты делаешь это специально, может получиться круто. Так же и с эпоксидкой. Сначала психуешь, а потом понимаешь, что так и надо. Недавно я заливал эпоксидкой мухоморы, но из-за химической реакции пятна на них пропали. В итоге я приделал им глаза. А часть состава вылилась на стол и застыла, но я решил оставить, получилось как бы трехмерное продолжение картины. Или вот недавно решил сделать раму, но дерево в какой-то момент случайно задымилось. Я этого не планировал, но в итоге получилась стильная «подкопченная» рама.