Хотите узнать одну мою самую заветную тайну? Ту, что началась в детстве и звучит во мне до сих пор, как далёкая, чистая нота.
Предчувствие праздника начиналось с волшебного запаха. Стоило воздуху в нашей квартирке на Советской улице пропитаться не просто ароматом ужина, а благоуханием маминого яблочного пирога и её фирменного, яркого, как акварель, винегрета — в моём сердце вспыхивал целый фейерверк. Ага! Значит, снова будут гости! А это — синоним чуда.
Комната быстро наполнялась шумом, смехом, гомоном. Гости втискивались в тесноту, ставили на стол кто что принёс — праздник «вскладчину» всегда был душевнее. Я, терпеливый охотник за волшебством, крутился среди взрослых, дожидаясь своего звёздного часа. И вот он наступал: раздавался первый, пробный перебор струн. Папа настраивал гитару, и звук будто разминал не только его пальцы, но и саму душу. Это был мой сигнал! Я нырял в музыку, точнее - под стол!
Мой «партер первого ряда» находился под обеденной скатертью. Там царила особая смесь ароматов: кот Васька (ценитель тишины и укромных уголков), гуталин, деготь от сапог, тёплые мамины туфли. Там было тесно и душно.
Но зато наверху разворачивалась настоящая магия! Сначала робко, сбивчиво. Потом голоса, будто взявшись за руки, находили мелодию, а папина гитара мягко и уверенно вела их за собой. И тогда...
Тогда вступала мама. Её голос был похож на луч света, пробившийся сквозь вечерние тучи, — чистый, высокий, такой родной, что у меня под столом сладко щемило сердце. А папин голос, низкий, бархатный и тёплый, подхватывал и обнимал его, как земля обнимает небо. Это и было волшебство в чистом виде! Гости, конечно, подпевали, но я ждал только дуэта моих родителей. Замирал, прильнув лбом к прохладной ножке стола, и слушал, как поёт само счастье.
«Опять наш меломанище под стол закатился!» — смеялись гости. Они уже знали, что под стол я нырял слушать песни. И ведь они были правы!
Как-то раз дядя Коля, раскрасневшийся от умиления и крепкого чая, нагнулся и подмигнул мне: «Ну что, подстольный зритель, вылезай! Исполни и ты нам сольный номер!» Но я только глубже прятался в тень. Моё пение должно было дозреть, как самое сладкое летнее яблоко на солнце.
И оно созрело. Первый «сольник» состоялся, конечно, с табуретки (о, легендарная табуретка-эстрада!). Потом был школьный хор, где я отчаянно голосил, стоя в заднем ряду, потому что был "в хору', все орут, и я ору!". Постепенно я выбился в запевалы.
А потом мы с пацанами соорудили в школе «адский» шумовой оркестр: трещотки, ложки, банка с горохом. Я пел и дирижировал этим бедламом, чувствуя себя повелителем звуков и всеобщего веселья.
Однажды папа, молча наблюдавший за моими кухонными репетициями и триумфами на утренниках, взял меня за руку и повёл в Дом пионеров, прямо в музыкальный класс. «Будешь учиться по-настоящему, — сказал он просто. — Слушать из-под стола — это хорошо для души, но мало для музыки».
Так и случилось. Музыка, что родилась для меня в тёплом, душистом укрытии среди взрослых ног и кошачьего мурлыканья, вышла на свет. Она пошла со мной по жизни — то громкой победной песней, то тихой, личной мелодией в сердце. Я перепробовал чуть ли не все инструменты, но в итоге навсегда осталась со мной моя верная спутница и подруга — гитара.
Но самое первое, самое сладкое и волшебное эхо навсегда осталось там, под той самой скатертью. Там, где баритон отца и голос матери сплетались в единую, вечную мелодию, а весь мир умещался в звуках родных голосов моих родителей и был бесконечно, до щемящей боли, прекрасен.
...Да, кстати, моя учёба музыке в Доме пионеров прервалась самым нелепым и неожиданным образом. Но это — уже совсем другая история. И я обязательно вам её расскажу.