Мне купили лисапед!
Настоящий, взрослый, с толстыми колесами, которые не боятся наших ухабов. Ерунда, что дамский.
Для нашего двора это был прорыв, как цветной телевизор на фоне унылого сероэкранного. До этого мы, конечно, катались на самокатах с подшипниками. Но «катались» — это звучало громко. Асфальтов-то еще не было! Мы носились по тротуарам, утоптанных взрослыми, спасаясь от их гнева. Некоторые дядьки грозили кулаками, а бабульки так и норовили врезать авоськой по спине, когда мы проносились мимо них. Жизнь самокатчика всегда полна опасностей.
А тут — свобода! Лисапед мог все. Им можно было гордо проехать по рыхлой земле, куда самокат и соваться боялся. Я был королем двора! Ну, почти королем. Потому что правил я редко. «Дай покататься!» — эта фраза звучала чаще, чем мое имя. Приходилось уезжать на стадион, где толпа желающих была поменьше, но ненамного. Я чувствовал себя как контора проката в разгар сезона.
И вот однажды ко мне прицепился Борька, старшеклассник из соседнего дома, уважаемая личность с пробивающимся пушком над губой. Это с ним мы когда-то запустили первую ракету.
«Слушай, пионэр, — сказал он, как будто выдавая государственную тайну. — Поехали на реку. Разведаем обстановку».
Я насторожился. «А как? Велосипед-то дамский, без рамки. «Чего там! — отмахнулся Борька. — Я крутить буду, а ты — на руль. Как штурман. Летим!»
Мысль сесть на руль показалась мне верхом крутизны. Согласился, не раздумывая. Это ж не каждый день предлагают!
Вскарабкался я на этот руль, уселся на него, как мартышка, и мы поехали. Борька, вертя педалями, рванул так, что у меня аж кепку сдуло! Лепота-а-а! Мы неслись по Советской, обгоняя все на свете: голубей, старушек с сумками-авоськами и даже грустную «Волгу». Поворот к мосту — скорость зашкаливала. Страшно было до мурашек, но кричал я не от страха, а от восторга. Я был живым талисманом на капоте гоночного автомобиля!
А перед мостом, как назло, дорога обильно была засыпана шлаком — серым, как совесть двоечника перед контрольной. Мы его видели, но разве можно тормозить, когда ты — пуля? Мы были непобедимы. Мы влетели в эту кучу с победным кличем, который так и застрял у нас в глотках.
Велик врезался в шлак и замер, как вкопанный. А я… продолжил полет. Без велика. Сначала я еще думал: «Эх, сейчас грациозно приземлюсь на ноги!» Но гравитация подвела. Я приземлился мордой. Носом, ртом, щеками — всем, чем можно, в эту колючую, серую кашу.
...Очнулся я в знакомой поликлинике, где моя мама работала фельдшером, через дорогу напротив ДК. Первое, что я почувствовал вместе с болью - жуткий запах йода, которым какая-то добрая медсестра, видимо, собиралась вывести с моей физиономии все пятна разом. Она мазала так старательно, будто чистила проржавевшую кастрюлю. Я, конечно, орал благим матом. Орал так артистично и громко, что собрал полный аншлаг: все врачи из соседних кабинетов прибежали посмотреть на это чудо-юдо. А среди них мама, с глазами, как у героини мелодрамы, которая начала причитать: «Куда же ты смотрел?!»
Я хотел ответить: «В небо!», но рот был занят другим делом — воплем.
Потом я лежал в палате, верхней частью полностью замотанный бинтами. Я был похож на экспериментальную модель египетской мумии. Видок у меня был, конечно, тот еще. Моя младшая сестренка Иринка пришла один раз, посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, и спросила шепотом у мамы: «А он теперь всегда таким будет?» И после этого обходила палату за три километра. Видимо, решила, что у нее теперь брат - инопланетянин.
От той гонки у меня остался на память шрам возле правой ноздри. Говорят, она, ноздря, чуть не осталась в том шлаке навечно...
Но знаете что? Когда мы с пацанами во дворе вспоминали самые дурацкие приключения, я всегда рассказывал эту историю. И мы хохотали до слез. Потому что в воспоминаниях это было не больно. Это было — эпично. Самый крутой полет в моей жизни, хоть и закончился он немного не в том месте. И без фанфар.
А шрам... это просто знак отличия. Награда за безумную и веселую авантюру моего детства.