Так устроена военная служба. Помимо учений, стрельб и марш-бросков, существует огромный, невидимый миру пласт бытовых обязанностей. Это тёмная материя армейской вселенной: наряды, дежурства на КПП, покраска травы и… логистика. Иногда часть нужно обеспечить не только патриотизмом, но и, скажем, гранатами. Для этого снаряжается караул — несколько ребят с боевым оружием, боевыми патронами и святым трепетом перед возможностью вырваться за КПП хоть ненадолго. Их задача — сопроводить ценный груз из пункта А в родную часть.
Нас как-то тоже отправили в такую командировку. Но с изящным отличием: везти нужно было не в часть, а Тихоокеанской базы ВМФ. И не куда-нибудь, а прямиком в Москву. «Приказано — поехали». Какая разница, куда? Лишь бы скрип уставных ворот остался позади хоть на неделю.
Доверили нам всего один опломбированный товарный вагон, прицепленный к хвосту попутного состава. Документы — у начальника караула, сержанта Емишева, которого все звали «Батя». Мы, естественно, его допекали:
— Батя, ну что везём-то? Боеголовки? Золотой запас партии?
Батя, человек с лицом, на котором годы службы высекли выражения вечной, спокойной усталости, только хитро щурился:
— Кирпичи. Для строительства светлого будущего. Ваше дело — охранять, а не мыслить.
Конечно, нам выдали паёк. По армейским нормам. Банки тушёнки, пакеты крупы, брикеты каши. Но организм-то молодой, растущий, ненасытный. Неудивительно, что ещё на полпути, где-то в бескрайних уральских лесах, наши запасы иссякли. Вовка Ждан, старший матрос, вываливая последнюю банку «говядины по-домашнему» в общий котёл, мрачно констатировал:
— Ехать ещё неделю. Что жрать-то будем?
Батя пошарил в кармане гимнастёрки:
— Деньги остались. Рублей пять. С мелочью.
Пять рублей на четверых на неделю — это был не бюджет, а насмешка. Плюс обратная дорога. Стало ясно: пришла пора «идти в народ». Так на нашем, солдатском жаргоне, называлось цивилизованное попрошайничество. На ближайшей станции один из нас, прилично подбритый и в самой чистогой форме, шёл к приглянувшемуся дому, стучал и, краснея до корней волос, излагал легенду: мы — спецназ (всегда спецназ, это работало безотказно), на сверхсекретных учениях, империалисты не дремлют, а паёк, собака, кончился… «Подайте, Христа ради, защитникам родины». Это был крайний шаг. Стыд жёг щёки огнём. Но голод — не тётка, а полковая кухня — далеко. Надо отдать должное советскому народу — в девяти случаях из десяти относились с пониманием, суя в рюкзак кто хлеб, кто сало, кто банку огурцов. Жизнь налаживалась.Но ненадолго.
На следующий день состав встал у какого-то большого, богатого села. Гонцом выбрали матроса Бойко, парня крепкого, с умными глазами. Выдали пустой рюкзак. Он, ведомый нюхом, как гончая, вышел на след — в селе гуляла свадьба. Из открытых окон лилась музыка, пахло жареным поросём и водкой. Бойко, набрав в лёгкие воздуха для особой убедительности, постучал в нарядную, украшенную лентами дверь.
Ему открыла бабища исполинских размеров, с лицом, пылавшим, как кумачовый флаг. За её спиной бушевало пиршество.
— Тебе чего надо?! — прогремела она, перекрывая гармошку.
— Да я это… — начал было Бойко свою заученную речь.
За спиной хозяйки вырос её зеркальный отражение — такой же здоровенный, сильно выпивший детина.
— Мама, чего ему?
Не дожидаясь ответа, жених, движимый алкогольным гостеприимством, запустил в челюсть Бойко своим кулачищем, размером с литровую кружку.
Это было зря. Мы-то не мабута какая — мы морская пехота. А матрос Бойко, как выяснилось, был КМС по боксу. Рефлекс сработал быстрее мысли. Короткий, хлёсткий, в совершенстве поставленный хук — и буйный жених рухнул на порог, как подкошенный дуб.
Это тоже было крайне зря. Потому что поваленный детина и был тем самым виновником торжества.
В избе повисла гробовая тишина, которую на следующую же секунду взорвал рёв. Схватив кто вилку, кто нож, кто просто пустую бутылку, вся пьяная, разъярённая толпа ринулась за нашим товарищем. А он уже нёсся к станции, лихо перепрыгивая через невысокие заборы и не останавливаясь. За ним, сметая всё на пути, мчалась оскорблённая в самых лучших чувствах орда. Впереди, с окровавленной физиономией и криком «Убью-у-у!», бежал жених.
Мы узнали о происходящем по истошному крику Бойко, ворвавшегося на перрон: «Помогите! Убивают!»
Батя выглянул из нашей теплушки, быстро оценил масштаб надвигающегося народного бедствия. Без лишних слов снял со стены автомат, спрыгнул на землю и дослал патрон в патронник. Сухой, металлический щелчок прозвучал как выстрел. Но пьяная цунами из сорока человек это не остановило.
И тогда Батя, не целясь, дал короткую очередь поверх голов несущейся толпы. Треск калибра 7.62 на фоне мирного сельского пейзажа прозвучал отрезвляюще даже для самых пьяных гостей. Молодожёны и родственники, хоть и были «на веселе», намёк поняли. Победоносный рёв сменился невнятным бормотанием, и толпа, как прилив, развернулась и поплёлась обратно к своему застолью. Нам дали «зелёный», и через десять минут состав, пыхтя, уполз прочь. Больше «в народ» мы не ходили. Слишком уж он оказался горячий.
Деньги наши как-то незаметно иссякли. То всем по пирожку на станции, то по пачке «Беломора»… Наступила фаза реального голода. Каши без тушёнки, потом каши без масла, потом просто кипяток с крупой. Мы доехали до Москвы. Вернее, до её промышленного предместья, где наш вагон затащили на территорию какого-то режимного завода. Мы облегчённо выдохнули: ну, здесь-то нас накормят! Может, даже с собой дадут бедным, голодным военнослужащим.
Не тут-то было. Попали на выходные. Завод — вымер. Только охрана у ворот. Наш вагон отцепили и укатили в глубь территории, в какой-то ангар, похожий на бункер. А мы остались дожидаться приёмки в своей промёрзшей теплушке. Можно было сдать груз «на склад» и уезжать, но по документам он не был принят. Надо ждать начальство. А оно будет только в понедельник.
Двое суток мы провели на этом заводе-призраке. Столовая закрыта. Но на заводе была вредность, и для рабочих в цехах стояло молоко. В тех самых, легендарных треугольных пакетах. Боже правый, сколько мы его выпили! Целыми ящиками. Оно было наше спасение и наша пытка. От него пучило, но хоть что-то было в желудке.
В понедельник утром приехали люди в штатском, без слов подписали бумаги, вагон бесшумно поглотили ворота ангара. Нас, не задерживая, погрузили в ГАЗ 66 и повезли в аэропорт. Воинское требование было на самолёт. Военный комендант, молодой капитан с умными глазами, окинул нас понимающим взглядом. Он молча вышел, прошёл по кабинетам и вернулся с охапкой бутербродов в бумаге и пачкой галет. Собрали, мол, сотрудники, для защитников. Мы ели, стараясь не глотать сразу, смакуя каждый крохотный кусочек колбасы, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в тело.
И вот, уже в самолёте, когда земля поплыла под крылом, мы не выдержали.
— Батя, — спросил Вовка Ждан, облизывая пальцы. — Всё-таки. Что мы везёли-то? За что чуть не с голоду померли и в свадебной потасовке?
Батя смотрел в иллюминатор, на уплывающие назад поля.
— Золото, — сказал он спокойно.
— Чего?!
— Техническое золото. Контакты, платы, провода из систем управления. На переплавку.
— И… сколько его было?
— В вагоне? 57300 килограмм. С копейками.
— 57 тонн… золота? — прошептал Бойко, потирая челюсть, которая всё ещё ныла от удара жениха.
— Примерно так.
— Это… это сколько в рублях?
Батя пожал плечами:
— Не считал. Неинтересно. Доставили, сдали, и слава Богу. Задача выполнена.
Мы молчали, глядя друг на друга. Где-то там, под нами, в ангаре секретного завода, лежал груз стоимостью, наверное, в целое небольшое государство. 60 тонн золота. А мы, четверо его охранников с четырьмя автоматами, две недели ели кашу на воде, попрошайничали, дрались на свадьбе и пили молоко из треугольных пакетов, чтобы не сдохнуть с голоду.
— А если бы… ну, бандиты какие-нибудь узнали?
Батя усмехнулся в усы, впервые за всю поездку.
— Если бы узнали… с нашими-то четырьмя стволами? — он махнул рукой. — Особенно когда через Урал ехали, мы бы ничего не сделали.
Самолёт летел домой. Мы сидели, и каждый думал о своём. О золоте и о сумашедшей ответственности. Мы доставили груз. Несметное состояние. Во что бы то ни стало. В этом была вся суть службы, вся её сюрреалистичная, железная логика: 60 тонн золота и ни крошки хлеба. Главное что золото дошло до назначения. А хлеб… как-нибудь найдётся. Или не найдётся. Это уже детали.
