Морские летчики Войны 1944 года. Эта история -не вымысел. Она родилась из реальных событий Великой Отечественной войны и опирается на воспоминания Ивана Феофановича Орленко, лётчика‑торпедоносца Балтийского флота.
Холодный ветер с Балтики пронизывал до костей, даже сквозь плотную ткань лётного комбинезона. Иван Орленко в последний раз проверил приборы, сжал кулаки, чтобы унять мелкую дрожь в пальцах, и кивнул штурману — пора. Двигатель взревел, самолёт рванул вперёд по взлётной полосе и, оторвавшись от земли, устремился в свинцовое небо.
Под крылом расстилалась бесконечная водная гладь — серая, угрюмая, будто сама природа затаила дыхание перед грядущей бурей. Иван знал: за горизонтом их ждёт цель — немецкий конвой. И знал ещё кое‑что: из таких вылетов возвращаются не все.
«Торпедоносец» — звучит гордо. Но за этим словом скрывалась ежедневная игра со смертью. Сотни километров над водой, где нет ни укрытий, ни союзников — только ты, машина и враг. А потом — снижение до 20–30 метров, когда палуба корабля уже видна в деталях, а зенитные орудия начинают поливать огнём. Отвернуть уже нельзя — самолет идет боевым курсом, и штурману надо так сбросить торпеду, чтобы она точно поразила цель. Тут нужны стальные нервы, зоркий глаз и… везение.
Штурман Пётр, бледный, с тёмными кругами под глазами, шептал что‑то себе под нос — то ли молитву, то ли считалку для храбрости. Бортрадист Михаил нервно теребил гарнитуру. Иван стиснул зубы и сосредоточился на прицеле.
— Цель на горизонте, — прохрипел Пётр в переговорное устройство. — Три корабля. Средний — транспортник.
Иван кивнул, хотя его никто не видел. Руки на штурвале дрожали, но он заставил себя дышать ровно. «Стальные нервы, зоркий глаз и везение», — вспомнились слова комэска. Сейчас всё решится.
Снижение. Рев двигателя сливается с грохотом зениток. Вспышки разрывов вокруг — как зловещие цветы, расцветающие в воздухе. Самолёт трясёт, будто игрушку. Осколки бьют по фюзеляжу, оставляя рваные дыры.
— Держим курс! — кричит Иван, хотя сам не слышит своего голоса из‑за шума.
Пётр склонился над приборами, пальцы бегают по шкалам. Михаил что‑то бормочет в эфир — может, прощается с кем‑то.
— Сброс! — вопит штурман.
Торпеда отделяется от самолёта и уходит в воду, оставляя за собой пенистый след. Теперь — только уйти, оторваться, выжить…
Но в этот момент что‑то глухо ударяет в кабину. Пол под ногами Ивана прогибается, в дыру, зияющую прямо перед сиденьем, врывается ледяной ветер. Осколок зенитного снаряда — огромный, зазубренный — лежит у ног, ещё дымящийся.
Иван замирает. Он чувствует, как пот стекает по спине, как сердце колотится где‑то в горле. Ещё сантиметр левее — и…
— Живы? — хрипит Пётр.
— Да, — выдавливает Иван. — Пока да.
Разворот. Набор высоты. Чёрные клубы дыма от горящего транспортника на горизонте — знак успеха. Но радости нет. Только пустота и дрожь, которая никак не проходит.
На аэродроме их встречают молча. Механики хмуро осматривают пробоины, качают головами. К Ивану подходит Николай Андреевич Стерликов, механик его самолёта — седой, с морщинами, вырезанными годами и ветром.
— А вы под счастливой звездой родились, товарищ майор, — полушутя, полусерьёзно говорит он, указывая на дыру в полу кабины. — Осколок пробил пол прямо перед вашим сиденьем. Вас даже не задело.
Иван смотрит на дыру, потом на механика. Хочет засмеяться, как тогда, в кабине, но смех застревает в горле. Вместо этого он чувствует, как внутри что‑то ломается — тонкая нить, удерживающая разум в равновесии.
— Может быть, — шепчет он. — Но сколько ещё раз она будет счастливой?
Ночью ему снятся кошмары. Вода, бесконечная вода, поглощающая всё. Взрывы, рвущие небо на куски. Лица товарищей, которых больше нет. Он просыпается в поту, дрожа, и долго сидит, глядя в темноту.
А утром снова вылет. Потому что война не спрашивает, готов ли ты. Она просто берёт своё. И звезда, счастливая или нет, светит одинаково всем — живым и мёртвым.
Эпилог
В 1944 году, в разгар боёв за Прибалтику, советские торпедоносцы вели изнурительную борьбу с немецкими морскими конвоями на Балтике. Их задача была стратегически важной: перерезать морские пути снабжения противника, лишив его возможности эвакуировать войска и вывозить награбленное.
Профессия торпедоносца считалась одной из самых опасных в авиации. Экипажи уходили на сотни километров от своих берегов — под крылом лишь холодная, безжизненная вода, а впереди ждала смертельная схватка. Чтобы поразить цель, пилот должен был снизиться до 20–30 метров и идти прямым курсом под шквальным огнём зенитных орудий. В этот момент отворачивать было уже нельзя: самолёт шёл боевым курсом, а штурману требовалось рассчитать сброс торпеды с ювелирной точностью.