Таллен прилетел не один, а с целой группой учеников, и они устроили такое представление, что даже куры перестали нестись от смеха
— Слышишь? — вдруг спросила Росалия, отрываясь от своих камушков.
Я прислушался. С неба доносился странный звук — не то свист, не то хохот, не то всё вместе. И этот звук приближался.
— Ой, — сказал Тропин, выглядывая из-за крыльца. — Их там много.
Я поднял голову и чуть не выронил кружку. С неба, кувыркаясь, пикируя и выделывая такие кульбиты, что дух захватывало, спускалась целая стая астреаров. Впереди летел Таллен, за ним — не меньше десятка молодых крылатых, и все они хохотали так, что облака разбегались в стороны.
— Бриль! — заорал Таллен ещё с высоты. — Я привёл учеников! Встречай!
Они приземлились во дворе. Все разом. Десять астреаров, десять пар крыльев, десять сияющих улыбок. Куры, которые до этого мирно копошились в пыли, с воплями разбежались кто куда, а механизм Крепеня, поливавший сад, от неожиданности начал поливать не цветы, а всех вокруг.
— Таллен, — только и смог выдохнуть я, пытаясь отряхнуться от воды, которая теперь лилась сверху. — Ты с ума сошёл? Нас же зальёшь!
— А мы не боимся! — закричали хором ученики и тут же принялись кувыркаться в струях воды, устроив настоящий фонтан.
Росалия смотрела на это с открытым ртом. Тропин замер с механизмом в руках, забыв, что хотел сказать. А я просто стоял и смеялся. Потому что это было невозможно не делать.
— Ну как тебе моя школа? — гордо спросил Таллен, когда первые восторги улеглись и ученики наконец-то уселись на траву, суша крылья на солнышке.
— Твоя школа?
— Моя. Я же тебе писал. Теперь у нас целая академия смеха. Эти — первый выпуск.
Я посмотрел на молодых астреаров. Они были совсем юные, но в глазах у каждого горел тот самый огонёк, который я когда-то зажёг в Таллене.
— И чему ты их научил?
— Всему, чему ты меня научил. Смеяться, показывать язык облакам, не бояться быть смешными. И ещё кое-чему.
— Чему?
— Летать вверх ногами. Это я сам придумал.
В подтверждение он тут же взмыл в воздух, перевернулся и пролетел над нами, смеясь так заразительно, что даже механизм Крепеня, кажется, вздохнул с облегчением и перестал поливать всех вокруг.
— Дядя Таллен! — крикнул Тропин, когда смех немного утих. — Невероятно!
— Хочешь попробовать?
— Я? Летать?
— А почему нет? У меня крылья есть, я тебя подержу.
Тропин посмотрел на меня с таким выражением, будто ему предложили полететь к звёздам. Я кивнул. Через минуту он уже висел вверх ногами в руках у Таллена, хохоча так, что, наверное, в соседних деревнях слышали.
— А я? — крикнула Росалия.
— И ты! — Таллен подхватил её второй рукой, и теперь уже двое висели вниз головой над нашим двором.
— Мама будет ругаться, — философски заметил я, глядя на эту картину.
— Не будет, — раздался голос с крыльца. Мила стояла, уперев руки в бока, но в глазах её плясали смешинки. — Я тоже хочу.
Таллен чуть не уронил детей от неожиданности.
— Ты? Ты же...
— Я же что? — Мила подбоченилась. — Думаешь, только астреары умеют веселиться? Давай сюда.
Через минуту весь двор был вверх тормашками. Дети летали, Мила висела на крыле у Таллена, ученики астреаров кувыркались в воздухе, а я сидел на крыльце и думал: как же хорошо, что мы все это затеяли.
Вечером, когда налетались и насмеялись до колик в животе, мы сидели вокруг костра. Ученики Таллена наперебой рассказывали о своих приключениях — как они учили смеяться старых астреаров, как однажды рассмешили тучу, и она пролилась радугой, как Иридель заглядывала к ним на уроки и даже пару раз улыбнулась.
— Она улыбнулась? — переспросила Росалия.
— Ага, — кивнул один из учеников. — Тихонько так, почти незаметно. Но мы видели.
— И что она сказала?
— Сказала: «Вероятность того, что смех может быть полезен, оказалась выше расчётной». И улетела.
Я засмеялся. Иридель всегда оставалась собой.
— Дядя Таллен, — спросил Тропин, когда костёр начал догорать. — А вы тоже знаете про папины вторые визиты?
— Знаю, — кивнул Таллен. — Мы же не просто так прилетели. Я хотел сказать: после твоего второго прихода в тридцать девятом году у нас всё изменилось. Не сразу, но изменилось.
— Как?
— Мы перестали бояться быть смешными. Перестали думать, что смех — это несерьёзно. И знаешь, что случилось? Астреары стали жить дольше. Болеть меньше. Летать выше. Иридель говорит, это необъяснимо, но я-то знаю: это ты, Бриль.
Я пожал плечами.
— Я просто сидел рядом.
— Именно, — улыбнулся Таллен. — Ты просто сидел рядом. А мир вокруг становился лучше.
Ученики закивали, и я увидел в их глазах ту же веру, что была когда-то у Таллена. И у Крепеня. И у Берена. И у всех, кого я встречал.
— Знаете, — сказал я, — а ведь это не я. Это вы сами. Я просто был рядом. А всё остальное вы сделали сами.
— Может быть, — задумчиво произнёс Таллен. — Но без тебя мы бы не начали.
Ночью, когда все разошлись спать (астреары устроились на ветках старой яблони, потому что не привыкли к кроватям), я сидел на крыльце. Рядом примостилась Росалия.
— Пап, — сказала она, — а ты знаешь, что у тебя теперь целая армия?
— Какая армия?
— Ну, все, кого ты когда-то встретил. Они все теперь делают мир лучше. Каждый по-своему. Ты как будто... как будто семена разбросал.
— И они проросли?
— Ещё как.
Я посмотрел на небо. Где-то там, высоко, летали ученики Таллена, отрабатывая ночные полёты. Их смех доносился даже сюда.
— Знаешь, доченька, — сказал я. — Иногда мне кажется, что самое главное — не то, что ты сделал сам. А то, что другие сделали после тебя.
— Это и есть твои карманы, — улыбнулась она. — Только они теперь не у тебя, а у всех.
Я обнял её, и мы долго сидели молча, слушая, как смеётся небо.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькое пёрышко. Не от Таллена — от одного из его учеников. Он подлетел перед сном и сунул мне в руку: «Дядя Бриль, это вам. Чтобы помнили, что даже те, кого вы не знаете, вас помнят». Я храню его рядом с остальными сокровищами. И знаете, глядя на эту коллекцию, я начинаю понимать: моя армия — это не те, кто идёт за мной. Это те, кто идёт дальше. И смеётся при этом.