Росалия нашла в моём кармане засохший бутон с Багровых Равнин, и мы отправились к Берену, чтобы узнать, что случилось после того, как я посадил первый цветок на руинах
— Пап, смотри, что я нашла.
Росалия протягивала мне маленький засохший бутон. Он был красновато-коричневый, сморщенный, но почему-то не рассыпался в пыль, а лежал на ладони упругий, будто живой.
Я взял его, повертел, и перед глазами встала та равнина, тот пепел и тот воин, который учился заново жить.
— Это с Багровых Равнин, — сказал я. — С того самого места, где мы с Береном посадили первый цветок у Руин Последнего Бастиона. Он дал мне этот бутон на память, когда я уходил во второй раз.
— Во второй раз? — переспросил Тропин, откладывая механизм и хватая график. — А первый когда был?
— Первый — в девятый год. Тогда мы только познакомились, и Берен был совсем другим — сломленным, потерянным. А во второй раз я пришёл в тридцать восьмом.
Тропин уже разворачивал свой огромный лист, испещрённый цифрами.
— Тридцать восьмой, — бормотал он, водя пальцем. — Смотрите. До тридцать восьмого года на Багровых Равнинах каждый год появлялись разломы. Из них лезли твари, коррагеты постоянно воевали. А после — тишина. Ни одного разлома.
— Может, просто враги кончились? — пожал я плечами.
— Или разломы сами затянулись? — усмехнулась Росалия. — Пап, у нас уже целая коллекция таких «совпадений». Карнуры, антарианцы, степи, альвианы, дарегионы... Теперь это. Ты ещё сомневаешься?
— Я сомневаюсь только в том, что вы когда-нибудь отстанете от меня с этим графиком, — проворчал я. — Но раз уж собрались — давайте съездим, проверим. Берен, наверное, уже заждался.
Через два дня мы были на Багровых Равнинах. Таллен высадил нас прямо у знакомых холмов и улетел, пообещав вернуться. Я смотрел вокруг и не узнавал этих мест. Всё, насколько хватало глаз, цвело. Красные, жёлтые, синие поля уходили до самого горизонта, и только где-то вдалеке темнели руины, теперь увитые зеленью.
— Красиво, — выдохнула Росалия.
— А было страшно, — добавил Тропин. — Пап, а где тот цветок, который вы посадили?
— Там, у Руин. Пойдёмте.
Мы пошли по тропинке, которую я помнил ещё по первому визиту. Теперь она заросла травой, но всё равно угадывалась. Берена мы нашли у того самого камня, где когда-то сидели и молчали. Он стоял на коленях и возился с землёй, пересаживая какие-то ростки.
— Берен! — крикнул я.
Он обернулся, и лицо его расплылось в улыбке. Он вскочил, отряхивая руки, и бросился ко мне.
— Бриль! Старый друг! А я уж думал, не доживу до встречи!
— Доживёшь, — засмеялся я, обнимая его. — Ты у нас живучий.
— А это твои? — он посмотрел на детей.
— Тропин и Росалия. Те самые, что графики составляют.
— А, знаменитые сыщики! — Берен присел на корточки, чтобы быть с ними одного роста. — Мне уже Крепень писал, что вы тут расследуете папины подвиги. Ну что, нашли что-нибудь?
— Нашли, — серьёзно сказал Тропин, протягивая засохший бутон. — Вот. Папа говорит, это с вашего первого цветка. А тот цветок вы посадили в тридцать восьмом, да?
Берен посмотрел на бутон, потом на меня, потом снова на детей.
— В тридцать восьмом, — кивнул он. — А что?
— А до этого, — Росалия развернула график, — каждый год здесь были разломы. А после — ни одного. Исчезли.
Берен задумался, поглаживая бороду.
— Знаешь, Бриль, я никогда не связывал эти вещи. Просто жил. Просто воевал, потом просто сажал цветы. А ведь правда. До твоего второго прихода мы только и делали, что зачищали разломы. А после... после всё стихло. И мы остались без работы.
— И что вы делали? — спросил Тропин.
— Сажали, — улыбнулся Берен, обводя рукой цветущие поля. — Всё это выросло из той первой клумбы. Из того самого цветка, что мы с твоим папой посадили у Руин.
Он повёл нас к тому месту. Цветок разросся в огромный куст, усыпанный бутонами всех оттенков красного. От него во все стороны тянулись тропинки, обрамлённые другими цветами.
— Это ваш прародитель, — сказал Берен, положив руку на куст. — Мы его так и зовём — «Бриль». Каждый год берём от него семена и сажаем новые поля. И разломы с тех пор ни разу не открывались.
— Пап, — тихо сказала Росалия, глядя на меня, — ты понимаешь?
— Понимаю, доченька. Но я всё равно ничего не делал. Просто посадил цветок.
— И пришёл во второй раз, — добавил Тропин. — Это и есть главное.
Мы просидели у Берена до вечера. Он показывал детям свои владения, рассказывал, как бывшие воины учатся быть садовниками, как растят детей среди цветов. А я смотрел на этот мир и думал: неужели всё это началось с того маленького ростка, который мы когда-то воткнули в пепел?
На обратном пути Тропин молчал, что-то записывая. Росалия смотрела на равнину.
— Пап, — сказала она, — у тебя осталось ещё много таких бутонов?
— Целая коллекция, — вздохнул я. — И, судя по всему, вы её скоро всю переберёте.
— Это точно, — улыбнулась она.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежат два бутона. Старый, с того самого куста, и новый — который Берен сорвал для нас на прощание. Он сказал: «Пусть дети знают, что даже из самой страшной войны может вырасти сад». Я положил его рядом с остальными сокровищами. И знаете, глядя на эту коллекцию, я начинаю верить: может, мои дети правы. Может, я и правда что-то менял. Не в первый приход, а во второй. Когда возвращался.