* * *
Альберт Бутч
Мы шли с Олианой вперед, пощипывая тьму кончиками ботинок, стараясь прикрывать друг друга. Видимой неопытности не скрыть - она не имела военного прошлого, и это было ощутимо в каждом ее движении: слишком прямой корпус, слишком открытые глаза. Но в этом же и была её сила. Она держалась с той плотью духа, которую редко встретишь у людей, закованных в рутину старой службы. Мне казалось, иногда ей удавалось одним жестом превзойти многих из моего бывшего отряда - не по технике, а по смелости. Пора было сосредоточиться. Где-то здесь бродил псих, и от того, кто заметит первым, зависали секунды, растягиваясь словно резина. Я следил за дыханием команды, за тем, как шумы ночи расщеплялись на важные и пустые: скрип железа, далёкий тон сирены, шуршание пакетов. Бред молчал; даже вертолёт он не поднял. Черт возьми, я предупреждал шефа про его склонность к чрезмерной инициативе, говорил, что Бред - прекрасный пилот. Но пилота отличного мало, когда нужно думать у земли - порох, рутина боя, запах пота и страха. Бред - он жил выше этого, в кокпите, где всё решается в пространстве и по плану.
- Шеф, впереди шорох, - внезапно прошептала Валентайн, и её голос пронзил меня так же резко, как нож по ветру.
Я кивнул. Малейшее движение, даже мимолетный вздох, могло всё изменить. Я пригнулся, чувствуя, как тело заостряет слух, глаза становятся узкими щелочками, превращаясь в приборы ночного видения, которых не было у нас на самом деле. Каждый шаг я вымерял, словно на весах: не слишком быстрый - не привлечь внимания, не слишком медленный - не дать инициативы противнику. Мы шли призраками, которых могли не заметить и потому, возможно, уничтожили бы в ответ. Олиана шла рядом, слегка согнув плечи, её руки были собраны у груди, будто она пыталась укутать в них собственную смелость. В моменты тишины я видел, как она сдерживает дрожь: не от холода - от напряжения. Её глаза, большие и внимательные, ловили малейшие колебания тени. Я видел в них смесь страха и азарта - эту редкую смесь, что делает бойцов по-настоящему опасными. Мы приблизились к углу, где тьма сгущалась в плотную маску. Сначала я услышал не столько шорох, сколько ритм - шаги, отличные от наших. Они были нерегулярны, как у того, кто делает паузы, прислушивается, играет в кошки-мышки. Сердце начало биться чаще, но рука оставалась спокойной на прикладе. Я мысленно перебрал варианты: засадный противник, одиночка с фантазиями, или - что хуже - тот самый псих, о котором шла речь. Нужно было действовать быстро, но без сумбура.
- Держи линию, - прошептал я, и мои слова были меньше командой, чем обещанием. Мы выжидали ещё мгновение, давая теням самим показать свою натуру.
Тогда звук раздался снова - негромкий, но понятный: металлическое перетирание, шаг, остановка. На секунду мир сузился до полоски света, очертившей силуэты. Олиана сжала пальцы на рукояти, но не дернулась. В её взгляде читается решимость, которой мне порой так не хватало в молодости. Я сделал шаг, мягкий и уверенный, и мир, как будто, снова начал крутиться. В эти минуты все краски жизни концентрируются в одном всплеске - запахи, шумы, тепло чужого дыхания. Каждое решение - мгновенно и окончательно. Именно такие моменты выдают, кто есть кто: кто умеет быть жестоким, кто - осторожным, а кто - просто живёт дальше. Мы двинулись вперед, врастая в мрак деревьев, двое и ещё несколько теней нашей команды, и я знал: пока мы держимся вместе, шанс остаться целыми гораздо выше. Олиана шла рядом, и в ее скромной решимости я уже видел зародыш воина. Впереди, за колючей шеренгой кустов, выступила знакомая черная спина - мокрая, лоснящаяся, как у зверя, которого кормили плотью. Это был он: тот самый монстр-псих, что перечеркнул жизнь бедной администраторши отеля и ранил толстого директора. Сейчас он кого-то пожирал, не подозревая о нашем присутствии. Тишина вокруг была натянута как струна - только шорох его челюстей и тяжёлое дыхание рвали её на куски.
Я показал Олиане жестом: обойди слева. Она поняла без слов и плавно ушла в сторону тени. Я взял на себя риск и пошёл вперёд, прицелив пистолет, так, как делал это сотни раз на заданиях. На границе инстинкта и привычки мой пистолет, и я слились в единый механизм: дыхание синхронизировалось с ритмом выстрелов, пальцы знали путь курка, а разум считал дробные доли секунды. Время остановилось. Первый выстрел - резкий, коронный - сорвал с губ тишину. Потом второй и третий, короткая очередь, как песня механизма. Я стрелял прицельно, в уязвимые места, стараясь пробить то, что выглядело бесчувственным. Монстр завизжал - не человеческим плачем, а свистящим, хриплым звуком, похожим на скрежет металла. Вызванный выстрелами гнев взбесил его, и он резко повернул голову. Я увидел морду во всей её чудовищной наготе: волчья пасть, из которой свисали клочья кожи и мяса, липкие нити крови играли на зубах. Белые беззрачковые глаза смотрели прямо сквозь меня, и в этот взгляд вкрался голый инстинкт охоты. Он ринулся на меня, игнорируя удары .45 ACP, что тянулись в его сторону, будто пули были лишь надоедливыми гадами. Продолжая стрелять даже в тот миг, когда он летел, я чувствовал каждую дробинку адреналина в венах. Пули срезали воздух и рвали плоть, но тварь как будто подпитывалась болью: от попаданий она лишь шипела и мчалась вперёд. И вдруг - разрыв. Левое ухо монстра разлетелось, с брызгами крови и мясных волокон, и зверь вздрогнул, словно испытал настоящую боль. Он мгновенно повернул голову в сторону Олианы и бросился на нее.
- Черт! - прошипел я, едва сдерживая крик.
Соперничать с этой тварью в скорости было невозможно, но мне повезло: я оказался ближе к Олиане, чем монстр. Это давало шанс. Я рванул к ней, стреляя по ходу движения, чтобы замедлить чудовище хоть на доли секунды. В самый последний момент, когда зверь уже почти коснулся её фигуры, я успел схватить Валентайн за талию и с силой уронить её на землю - резкий, безотлагательный бросок спас ей жизнь. Олиана не ожидала такого порыва; её тело сжалось в шоке, глаза широко открылись. Я закрыл её своим телом, взял позицию над ней, словно щит, и молниеносно перезарядил пистолет. Сердце колотилось так громко, что казалось, оно вырвется наружу. Монстр проскочил мимо, развернувшись быстрее, чем я предполагал, и опять направился к нам. Он шел, как приговор: нет в его походке жалости и сомнений. Олиана попыталась подняться, но я держал её плечом, чтобы она не сделала ничего глупого. Я смотрел в лицо нашей смерти - в те самые белые глаза, что не знали жалости. Секунды растянулись до минут, в них было место и для страха, и для ясности. Я услышал, как будто внезапно замедлилось моё сердце: удар - пауза - удар. Мир стал узкой полосой между выстрелом и падением. И в этот раз звук выстрела прорвал воздух со звериной настойчивостью. Сильный, единичный, техничный. Пуля из мощной винтовки вошла в цель. Голова монстра взорвалась, разлетевшись фрагментами, как спелый арбуз, и зверь рухнул, наконец, на землю. Прах и кровь смешались с ночной пылью, и в пустой паузе, что осталась после результата, мы услышали только собственное дыхание - тяжёлое, рваное, но живое. Я отпрянул, ощущая тонкий плен раздражённого ужаса и, одновременно, облегчения. Олиана лежала, дрожа, и мои руки проверяли её на живость и на целостность. Валентайн задыхалась, сжимая талию, где я крепко держал её несколькими мгновениями раньше. Мы были едва живы, но живы.
Тот выстрел - чужой, точный, спасительный - разрезал ночь и забрал от нас ту грань, где смерть бывает мгновенно. Я оглянулся в сторону, откуда он прозвучал: фигура в темноте, силуэт стрелка, ещё одна тень, которой не было у нас - и в голове родилось понимание, что мир вокруг сложнее, чем страх и бой. Он ещё держит нас на ниточке, но пока ниточка не оборвана. Мы вздохнули. На секунду мир вернулся в прежние рамки: трескучие ветки, шуршание одежды, ароматы ошметков ночи. Но память о материи, что когда-то была монстром, останется с нами надолго - в запахе, в звучании курков и в том, как в груди снова забилось сердце. Кто же был тем стрелком? Вопросов становилось всё больше, и каждый из них урчал в голове как занозa. Пока я пытался сложить пазл событий, в небе появился знакомый гул - вертолёт. Неужели Бред всё-таки поднял свой «Эрокез» и летит к нам? Сердце сжалось; ответ мог изменить смысл всего, что происходило.
Я двинулся осторожно в сторону, откуда был произведён выстрел. Хотелось увидеть стрелка собственными глазами: слишком много было неясного, и одно я знал точно - это не мои бойцы. Впереди мелькнула фигура в чёрной форме, и сомнений больше не осталось. Тот, кто стрелял, не принадлежал к нам. К нам с боку подошли Крис и Джозеф. Жестом я дал понять - двигаться дальше. Мы шли не спеша, прислушиваясь к каждому шороху, к каждой тёмной ноте растущей тишины. Но природа часто даёт свои сюрпризы: в кустах послышался тихий шорох, и мир вдруг дрогнул.
- В сторону! - вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.
Из ёлочных зарослей рванула тварь. Она была хуже, чем я ожидал: сгорбленная, с глазами, бьющимися огнём, с когтями, как ножи. Я и Крис успели отпрыгнуть, Джозеф замешкался. Тварь вцепилась в него, словно намереваясь вытянуть из него всю жизнь. Я повернулся и открыл огонь. Пули хлестали воздух, и зверь завизжал, отшвырнув жертву. Он отпустил Джозефа и, хромая, юркнул в чащу. Мы подскочили к раненому.
- Прости, командир... Я... - кашлял Джозеф, плевал кровью.
- Молчи, экономь силы, - прервал его я коротко, потому что слов было мало, а времени - ещё меньше.
Рана была глубокой; кровь текла из неё тёмной лентой. Я зажал рану, стараясь не показывать, как сердце стучит в горле. Зафиксировав повязку, подозвал Криса.
- Бери Джозефа и бегом в город, - приказал я. - Валентайн, ты со мной - за этой тварью.
Крис кивнул, тяжело поднял раненого и, не оглядываясь, унесся в сторону огней. Валентайн была рядом, его лицо было каменным, но в глазах отражалась та же ярость, что жгла и меня.
- Капитан, она побежала в сторону особняка Спенса, - тихо сказал Крис перед уходом.
Имя Джоэла Спенса вырвалось из прошлого, как старая рана. Спенс - один из руководителей корпорации «Амбрелла». В прошлый раз, когда мы пытались приблизиться к его территории, нам доставалось сполна. Но теперь у меня был ещё один стимул: раненый боец и живущая где-то рядом угроза. Я поменял магазин на заряженный, проверил затвор и двинулся в сторону замка.
Мы продвигались вперёд по узкой тропе между кустов, каждый шаг был как приговор. Только шорохи растений и отдалённый гул вертолёта. Тварь, казалось, знала местность лучше нас; она скрылась, как будто растворилась в самом воздухе. Мы остановились, прислушиваясь - но следы обрывались.
«Она ушла в сторону особняка», - подумал я, глядя на силуэт старого каменного здания, который вырисовывался на вершине холма. Дом Спенса стоял, как колосс из чужой эпохи, и его окна смотрели на нас холодными глазницами.
Мы двинулись дальше. Впереди было меньше вопросов и больше решений. Каждый звук теперь мог стать началом битвы, а каждая тень - последней.
Когда мы подошли к воротам, тьма за ними шевельнулась, и из неё выполз тихий рык — тот самый звук, который бежит по коже ледяной лентой. Мы среагировали одновременно: повернулись, не раздумывая, и начали стрелять в ничего, пытаясь выломать из тьмы ту форму, что там шевелилась.
- Отступаем к дому! - гаркнул я, и шаги стали вдруг тяжелее, как будто сама земля пыталась удержать нас.
Мы отступали по огороженной территории особняка, выравниваясь по старым колоннам. Выстрелы разрывали тишину, сердца стучали в такт им. Валентайн кричала, и я успел различить силуэты - их двое. Они двигались не так, как люди: один шёл ровно, безжалостно, как солдат на марше; второй - срывистый, скачущий, с рывками дикой звериной энергии. Мы прикрывались обломками колонн, отстреливаясь и отдавая каждый шаг назад.
Первый упал внезапно: вспышка - и он осел, как вырубленный. Это не была красивая смерть; это был внезапный, грубый конец - и на мгновение всё вокруг притихло. Второй застыл, растерянный, словно не понимая, что с ним случилось. Этой паузы хватило нам, чтобы досрочно опустошить магазины и перегруппироваться.
Из темноты донёсся знакомый голос.
- Капитан Бутч, вам не положено быть здесь.
Мы обернулись. На краю аллеи стояли трое в чёрной форме. Центральный снял маску:
- Хасковьев, - процедил я сквозь зубы. - Не удивлён, что ты здесь.
Он выглядел так, как будто вышел из моих самых неприятных снов: серый хаск с холодными голубыми глазами, которые умели улыбаться так, что хотелось ударить их. Вокруг уже суетились ученые в белых защитных костюмах; кто-то снимал данные, кто-то наклонялся над телами.
- Капитан, - сказал Хасковьев ровно, но в голосе слышалась угроза. - Покиньте территорию.
- Здесь трупы и свидетели нападения, - ответил я, и в голосе звучал не только приказ, но и усталый стержень. - Я не могу оставить это. Это место преступления.
Один из их бойцов щелкнул предохранителем автомата: дуло направили в нашу сторону. Другой жестом приказал отступать - не словом, а властью.
- Мы здесь не закончили, Хасковьев, - прорычал я, стараясь не дать ярости захватить контроль. Сердце колотилось, но разум искал выход.
Он фыркнул, как будто слушал старую притчу.
- Да-да. Как, и в Северске, - сказал он легко. То имя срезало по живому. Северск это место с привкусом старых неудач; он знал, где бить.
Команды под дулами не обсуждаются. Меня и Валентайн вытолкнули с территории, бойцы последовали за нами, не готовые врываться в конфликт под прицелом чужого оружия. Я отдал короткую команду:
- Едем в отдел. Сейчас.
Мы мчались в отдел, словно ветер, каждый в своей мысли. Барри и Олиана – поехали со мной, Кайл - в госпиталь к Крису, проверить Джозефа. Добравшись до полицейского участка, я тут же пошёл в кабинет шефа, не стуча.
Маккайронс даже не пошевелился в кресле, когда я вломился внутрь.
- Капитан Бутч, вас стучаться не учили? - спокойно сказал он, как будто у него был выбор между мной и его любимой спокойной рутиной.
- Лучше выдайте ордер на обыск территории Спенса, - ответил я коротко.
Маккайронс посмотрел на меня так, будто считал долг мытарством, а просьбу - вызовом.
- Вы хотите, чтобы вас снова уволили? - пробормотал он.
В этот момент в кабинет вошли двое: Хасковьев и высокий темно-серый кот. Хасковьев заговорил вежливо, но с тем же ледяным подтекстом:
- Добрый день, капитан Маккайронс. Сегодня ваши люди проникли на частную территорию во время работы исследовательской группы корпорации «Амбрелла». Что вы скажете по этому поводу?
В кабинете шефа воздух был густым, как дым от тлеющего костра - смесь напряжения, гнева и скрытых угроз. Я стоял перед Маккайронсом, чувствуя, как слова рвутся наружу, но стараясь держать себя в руках. Голос мой был спокойным, но под ним бурлила буря.
- В ходе расследования убийств в отеле, - начал я, - мы наткнулись на неизвестного, который убил девушку и скрылся в лесную зону. Там другой нападавший оказал сопротивление моему подразделению. Джозеф Марбуйв тяжело ранен. Мы с Валентайн преследовали их на территорию комплекса Спенса, где нашли тела и подозреваемых. Но сотрудники «Амбрелла» не позволили нам забрать тела или оцепить район.
Хасковьев улыбнулся краем рта - той улыбкой, которая резала, как лезвие ножа. Его глаза, холодные и проницательные, блестели в тусклом свете лампы.
- Территория «Амбрелла» - частная собственность, - сказал он, словно читал заученный текст. - Мы проводили эксперимент по проверке новых образцов в местных климатических условиях. Ваши люди, капитан, ворвались без предупреждения, вызвав хаос. Образцы погибли. Это ваша вина.
Я слушал этот бред и чувствовал, как внутри закипает смех - горький, язвительный, смешанный с желанием врезать ему прямо в эту самодовольную физиономию. Как они смеют перевернуть всё с ног на голову?
- Шеф, это чистый бред! - перебил я, не в силах сдержаться. - У меня есть свидетельские показания от моих бойцов, фото с места, записи...
Маккайронс перебил меня, его голос был ровным, но в нём сквозила усталость - или, может, страх перед теми, кто стоит выше.
- Капитан, у нас тоже есть показания: трое сотрудников исследовательского центра и двое охранников. Они подтверждают нарушение.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Они строят стену из лжи, а мы стоим снаружи, без оружия.
- Шеф... они препятствуют расследованию и несут откровенный бред, - сказал я, стараясь не повысить тон.
Маккайронс посмотрел на меня, его глаза потемнели.
- Капитан Бутч, вы вторглись на частную территорию?
- Да, мы зашли, потому что ситуация была крайне опасной, и жизни моих бойцов были под угрозой...
- Капитан, вы не имели права, - отрезал он, его слова упали, как гильзы на пол.
Я уставился на него осуждающе, чувствуя, как внутри разгорается огонь.
- Сколько вам заплатили эти бюрократы? - холодно спросил я. - Чтобы вы забыли устав и пошли против своих?
Его лицо исказилось гневом, как будто я коснулся открытой раны.
- Капитан! Выбирайте выражения! Вы разговариваете с начальником вашего подразделения!
- Которое вы все горите желанием закрыть, потому что мы вскрываем вам неудобные факты, - хмыкнул я, не отступая. - Когда вы продали значок за горсть серебреников?
Хасковьев стоял в стороне, спокойно наблюдая за нашей стычкой. В его взгляде мелькало презрение, смешанное с азартом - как у охотника, который видит, как жертва запутывается в сетях. Маккайронс начал злиться по-настоящему; его ладонь хлопнула по столу, эхом, разнёсшимся по комнате.
- Капитан Бутч! Вы лезете не в своё дело и оскорбляете руководство. Я вынужден отстранить ваше подразделение от работы!
- А я буду просить служебной проверки у отдела внутренних расследований, - парировал я, не моргнув. - На тему, почему вы блокируете официальное расследование.
Маккайронс хлопнул по столу ещё раз, громче.
- Капитан! Выйдите за дверь!
Я вышел, хлопнув дверью за собой. В коридоре ждали Барри и Олиана, их лица были напряжёнными, как струны.
- Мы отстранены, - сказал я им тихо. - Закончите с рапортом, и вы свободны. Что с Джозефом?
Барри опустил взгляд.
- Звонил в больницу. Кайл говорит, ему плохо. Очень плохо.
Я замер, чувствуя, как холод пробирает до костей. Джозеф... он боролся, а теперь лежит где-то, борясь за жизнь.
- Заканчивайте работу, и вы свободны на завтра, - сказал я, стараясь звучать твёрдо. - А я поеду в госпиталь.
Выйдя из участка, я сел в свой внедорожник. Двигатель зарычал, оживая под моими руками, и я откинулся на сиденье, закрыв глаза. Мир вокруг казался далёким, а внутри - пустота. Все будет хорошо, капитан. Все будет хорошо. Но слова эти эхом отдавались ложью. Впереди была тьма, полная опасностей, и я знал: это только начало.
* * *
Олиана Валентайн
Кабинет был почти пуст - только лампы над столами гудели как усталые пчёлы, мониторные строки мигали, и где‑то в глубине здания ещё слышалось эхо шагов. Мы с Барри сидели рядом, печатали рапорта, делая вид, что бумажная рутина может заглушить ночную тревогу. Почти все были задействованы на выездах; в таких ночах офис кажется необитаемым кораблём, на котором осталась лишь малая команда.
Я слышала, как раньше в коридоре кричал Маккайронс, когда капитан заговорил об отделе внутренних расследований. Никогда не могла полюбить этого рыжего толстяка - его голос всегда пах притворством и страхом. Но сейчас - не время для личных счётов. Надо было закрыть эти отчёты.
Барри печатал хмуро, пальцы стучали по клавишам как дождь по железу. Он выглядел уставшим больше, чем обычно - глаза остались живыми, но в них поселилась сухая усталость.
- Барри, - не выдержала я и оторвала взгляд от экрана, - как думаешь, что будет с нашим отделом?
Барри не отвлёкся от клавиатуры:
- Ничего хорошего. Нас отстранят, в отдел придут проверяющие, будут бумажные игры. Потом - по-разному: либо расформируют, либо кто-то из нас попадёт в руководство. Сейчас над нами сильные интересы. Капитан добьётся правды - я на это надеюсь.
Его спокойный тон меня успокоил - не потому, что он был уверен, а потому что в его голосе слышалась привычка ждать худшего и всё равно делать своё.
Я вернулась к тексту, но через минуту Барри бросил:
- Я закончил. Нет желания сходить в бар? После сегодняшнего я хочу выпить.
- Давай, - ответила я коротко. - Я тоже.
Мы выключили компьютеры, собрали папки и спустились в гараж. Вечерний город был влажным, и воздух пахнул бензином и поздним дождём. По дороге к «Бакруму» я думала о Джозефе, о капитане и о том, сколько ещё лжи способна вместить одна ночь.
Бар там оказался тёплым убежищем: полумрак, старый деревянный бар, фотографии полицейских патрулей в разное время года, и с разных мест, как и фото почетных полицейских, приглушённая музыка, смешанные голоса, запах пиццы и пивной пены. Мы уселись в уголке - место, где принято прятать мысли и делиться ими по капле. Барри сразу поставил две кружки светлого пива. Пена ободком обняла стаканы, и на мгновение всё казалось проще.
- Сегодня просто выпьем, - сказал он тихо.
И на этом, пусть хотя бы на пару часов, хватит. Глотнув пива, я задумалась. Бар был тёплым и бесхитростным, как старый свитер: приглушённый свет, потрёпанная мебель, запах хвойного табака и пены. Кружки стояли перед нами, пена шуршала и шла всё тоньше - момент, когда разговор готовится ожить.
- Барри, - начала я, - а как давно ты знаком с капитаном?
Он хмыкнул, не отрываясь от кружки, и в его хмыканье звучал целый вестник лет.
- Да как вы молодые сказали бы - с эпохи динозавров. А к чему вопрос? Ты же как заместитель должна была познакомиться с делом.
Я покраснела слегка и попыталась скрыть смущение.
- Я поверхностно знакомилась, - ответила я, - больше видела результаты его работы. Он же командир специального подразделения.
Барри кивнул и опустил взгляд в кружку, будто там можно было читать биографии.
- Альберт, - сказал он тихо, - и до этого был командиром. Мы вместе служили в военно‑морском спецназе.
- Это я знаю, - призналась я, - читала в личном деле. Удивительно, что у него нет наград.
Барри сделал большой глоток и понизил голос, словно пересказывал запретную легенду.
- Мало кто знает, что Альберт начинал в отдельном батальоне оперативного назначения имени Краснинского. Родом он из Сибирска.
Я чуть не захлебнулась пивом от неожиданности.
- Сибирска? Я думала, он местный. Не скажешь, что оттуда.
- Да он сам не хотел уезжать. Ему пришлось.
Я представила себе суровые зимы и жителей, у которых холод - не просто погода, а характер. Сибиряки редко бывают мягкими. Они как сталь - прочные, медленно греющиеся, но не ломаются.
- А почему он уехал? - спросила я, и в голосе промелькнул интерес, которого кое‑как удавалось скрывать.
Барри помрачнел. Он покрутил в руках кружку, будто взвешивая слова.
- Я скажу только тебе, - начал он, - потому что это история о том, как ломаются бойцы и как рождается недоверие. Мы с Альбертом шли служить с мечтой: защищать и служить. Он хотел быть «Защитником закона и справедливости», я хотел просто защищать. Мы были горячими, как молодые пули.
Он замолчал на мгновение, и звук барной музыки заполнил паузу.
- Альберт стал командиром взвода, - продолжил Барри, - и меня взяли его заместителем. Всё шло так, как нужно: бойцы уважали его, дисциплина была крепка. И тогда в наш взвод перевели четверых новых бойцов. Один из них - тот самый, которого ты видела сегодня.
Я напряглась; в памяти всплыл профиль серого хаска.
- Тот серый хаск? - спросила я едва слышно.
- Именно, - подтвердил Барри. - Нойман Хасковьев, тогда сержант. С ним были Карлос Севейрейро - ретривер, Марк Йорхомаус - мышь, и Михаил Беаров - медведь. Поначалу вроде бы ничего. Беаров показал себя отличным исполнителем и быстро стал одним из лидеров. Альберт даже рассматривал его как возможного преемника. Но Хасковьев... он был сложный. Приказы выполнял, да, но у него был свой расчёт - и он его прятал.
Барри посмотрел в сторону, и в его лице промелькнуло нечто тяжёлое, что нельзя было назвать только усталостью.
- Они не были близки, - сказал он шепотом. — Но Хасковьев часто вел себя странно в компании Северейро и Йорхомауса. Иногда казалось, что они знают о чём‑то, что не показывают остальным. Это было подозрительно.
В этот момент официант подтянул ещё две кружки и тарелочку фисташек - рутинный жест, который будто закреплял значимость сказанного: слова уже не возвращались в должность секретов. Барри поднял кружку и хотел было продолжить, но остановился, словно ощутив, что дальше рассказывать - значит вынимать старые раны. Я поняла: передо мной не просто байка о службе. Это кусочек карты, на которой были отмечены трещины, ведущие не только в прошлое капитана Бутча, но и прямо к тем, кого мы сейчас видели в делах - к Хасковьеву, к тем, кто стоял по другую сторону от ругани в кабинете шефа.
- Что было дальше? - прошептала я, прикрыв глаза, будто так можно было удержать историю от утечек.
Барри глубоко вдохнул, и его голос стал ещё тише:
- Дальше был обман, - сказал он. - Любовь, предательство, переводы, угрозы. И однажды свадьба, которая никогда не состоялась.
В баре повисла пауза, и казалось, что весь мир шепчет, о чем‑то, в чём мы с Барри сегодня оказались втянуты. Пластиковая музыка бубнила на фоне, смех и разговоры текли мимо, но за нашим столиком время словно свернулось: мы сидели в кольце чужого света и смотрели в ту точку, где прошлое упиралось в настоящее.
- Во время одной из операций, - начал Барри, и его голос потонул в тёплом клубке дыма, - наша часть базировалась севернее города. Именно туда пришла невеста Альберта. Там случился удар. Половина взвода погибла. Невеста исчезла - ни живой, ни мёртвой её так и не нашли. Хасковьев и Йорхомаус пропали вместе с ней. Северейро получил ожоги, но уцелел. Беаров спас штаб. Альберт держал оборону, вытащил меня и генерала Медведова… но заплатил глазами.
Я напряглась. Мимо пронесся звук открывающейся двери и вновь затих - Барри говорил дальше, но каждое слово было словно раскалённое железо.
- В каком смысле «заплатил глазами»? - спросила я, уже предчувствуя ответ.
Барри хмыкнул, глотнул пива и усмехнулся горько.
- Ты не замечала, почему он всегда в очках? - сказал он. - Тогда он тянул людей из здания, в одном месте фанатик бросил фосфорную гранату. Я споткнулся, замешкался, Бутч вытащил меня за окно на улицу, и когда сам выпрыгивал - получил вспышку прямо в лицо. Огненная струя повредила глаза. Теперь светом он страдает - ночное видение у него отличное, а дневной свет режет, как лезвие. Шутил потом: «Как будто прожектор в рожу направили». Смеялись, но это стоило ему многого. Я представила тот миг, когда мир превращается в белую стену, когда привычное зрение отказывается служить. В голове мелькнула сцена: огненный шквал, крики, и мужчина, который ради других отдал часть себя. В ту секунду дверь приоткрылась, и в бар вошёл он - Альберт Бутч. Лицо уставшее, глаза под тёмными стёклами - тёмные очки, которые уже стали частью обороны. Он взял пиво, взглянул в нашу сторону и подошёл.
- Работу выполнили, решили расслабиться? А работать кто будет? - пробурчал он с привычной грубоватой мягкостью.
Барри встал и пожал ему руку.
- Кэп, мы тут тебя обсуждали. Не злись.
- Я и не злюсь, - ответил он, усаживаясь. - Что обсуждали? Не обижусь.
- О вашей ранней службе, - ввела я, и сразу увидела, как лицо Бутча помрачнело. Он уставился в свою кружку, словно там можно было увидеть прожжённую карту прошлого.
- Зачем это? - спросил он тихо и вдруг непривычно по‑человечески. - Олиана, зачем тебе знать мою подноготную?
Я смутилась, но сказала прямо:
- Работа с вами предполагает знание командования. Нужно понимать, с кем имеешь дело. В прошлом мне приходилось знать командира полностью.
Бутч строго взглянул, затем отпустил губы в лёгкую улыбку.
- Можно на «ты», - сказал он. - Я пока в хорошем настроении. Спрашивай.
Я открыла рот, но Барри словно прочитал мою мысль и вставил:
- Ей интересно, почему ты уехал из Сибирска.
Альберт вздохнул. Его улыбка сдулась, и в голосе появилась шероховатость, которую не спрячешь.
- Предательство и смерть, - произнёс он. - В Северске у нас был отряд. Я вкладывал в них всё - учил, воспитывал. Но двое предали нас. Много людей погибло. Я пережил это - и уже не мог оставаться. У нас был выбор: уйти или начать всё заново. Я выбрал перевод в военно‑морской спецназ.
Барри добавил, покачав головой:
- Был вариант доказать свою правду, и добиться всего, но это было нереально, все улики были против нас. Бутч решил уйти. Мы все заплатили цену - кто‑то кровью, кто‑то спокойствием.
Я чувствовала, как слова ложатся в меня тяжёлым грузом. Альберт опустил голову и, приложившись к пиву, замолк. В его позе было что‑то невыносимо простое: боец, который пережил слишком много, чтобы верить в лёгкие ответы.
- Там мы, кстати, и познакомились с Крисом и Брэдом. – прервал тишину Барри.
Капитан поднял голову.
- Альберту их назначили сразу, когда он прослужил полгода. Крис был молодым стрелком-пилотом. Брэд был как раз их пилотом изначально. – продолжил Барри.
- Крис неоднократно хотел перевестись в пилоты, но я ему отказывал, потому что на поле боя он показал себя отлично, за это он и злится порой на меня. – хмыкнул Альберт. – нашли вы конечно, что обсуждать, порыться в белье начальства о его прошлом.
В этот момент открылась дверь и в бар зашел офицер Томас Джаспер, с ним молодая черноволосая кошка, в простой, строгой одежде, по виду учительница. Свидание? Хотя пусть, паренек молодой, пусть обустраивает свою жизнь.
- Томас Джаспер. – начал Альберт. – вы вкурсе что он один из первых сотрудников на состав наших конкурентов SWAT?
Я решила поддаться любопытству - маленькая слабость, которая иногда приносит больше фактов, чем любая бумажная подборка.
- Капитан, - сказала я, - расскажите, что за SWAT? Я, конечно, читала, но мне интересно услышать от командира.
Он откинулся на спинку стула, лицо слегка размякло от пенного стакана, и в ответе слышался привычный профессиональный ритм.
- То же, что и вы, - начал он, - только с другим уклоном. Мы - модульная структура: расследования, сбор информации, тактические выезды. SWAT - это чистая силовая работа. Практически никаких расследований, максимум - штурм, зачистка, удержание точки. Если коротко: мы — „скальпель“, они — „молот“.
- То есть больше физики и меньше бумажной волокиты? - уточнила я.
- Именно. У них другой набор навыков и другая карьера. Для многих из тех, кто устал от следственных дел, это шанс - либо уход на пенсию, либо перевод в другое подразделение, где ценят не бумагу, а умение действовать под огнём.
Он хмыкнул, сделал глоток, и впервые за несколько часов снял очки прямо у меня на глазах. Пена оставила тёмный след на стекле - и я впервые увидела его глаза.
Они были зелёные, но не простые: в них мелькали тонкие красноватые крапинки возле зрачков, как будто в цвете глаза оставались отпечатки того огня, что когда‑то прошёл по его лицу. Весь вид казался странным и притягательным одновременно - ни разу не повернёшь на свет и не скажешь сразу, легко ли ему видеть мир. Капитан снова надел очки, но взгляд его задержался на мне с неожиданной мягкостью.
- Насмотрелась, лейтенант? - спросил он, улыбнувшись уголком рта.
Я смутилась. Не думала, что столь простая деталь может причинить столько вопросов.
- Немного, - ответила я, - не знала, что у вас красно‑зелёный взгляд.
Он коротко рассмеялся, но в смехе слышалась строгость.
- Теперь знаешь, - сказал он тихо.
Мы продолжили отдых за столиком, иногда я поглядывала на Томаса, когда слышала, как тот смеялся громко.
- Как там Джозеф? – спросил Барри.
- В коме, потерял много крови, повезло вообще, что спасли, надеюсь, что выкарабкается, но врачи дают неутешительные прогнозы. – сказал Альберт.
- Какие наши действия теперь? – спросила я.
- Продолжаем работу над этим делом. И сразу отвечаю на ваш вопрос, мне плевать что сказал этот жирный придурок, это дело надо закончить, даже если нас отстранили. Раз там появился Хасковьев, значит и Йорхомаус там, а эти двое любят что-то замышлять.
- И что ты предлагаешь? – спросил Барри.
- Я проникну в этот особняк, и узнаю, что там они скрывают. Врядли Спенс построил такой домик себе чисто только для того, чтобы в кресле-качалке там сутками проводить.
- Когда выдвинемся?
- Я сообщу, будь утром готов если что.
- Я с вами. – сказала тихо я.
* * *
Томас Джаспер
Служба сегодня не доставила больших хлопот - казалось, город сам расхрабрел и позволил нам немного передохнуть. Но в углу радиостанции всё же шевельнулась тревога: у S.T.A.R.S. случилась какая‑то заварушка, и туда помчались сразу два патруля, не считая вертолёта и остатка отряда. Я пытался выведать у Кристофера подробности, но он, как будто устал от слов, выдохнул одно короткое, суровое «Кабздец» и поспешил в оружейную комнату, оставив за собой запах пороха и металлический звон ключей.
Моя смена закончилась. В ушах ещё звучал постовой голос, в кармане - сжатый листочек с номером, оставленный той самой женщиной из средней школы. Моя рука дрожала чуть меньше, чем сердце, когда она дала мне этот небольшой шанс. Надо было попытаться им воспользоваться. Спустившись с эстакады в город, я подошёл к таксофону, старому и надломанному, где телефонная трубка всё ещё умела звучать чужим теплом в пальцах. Набрал номер, и голос в трубке ответили так, словно я звоню в самую нужную минуту.
- Армстронг, слушаю, - мягко и уверенно сказала она.
Её имя, Силина, ложилось на слух как мягкая афиша: приглашающее и недосказанное. Я почувствовал, как в груди просыпается тот старый, почти забытый азарт.
- Силина, это Том, - начал я. - Мы можем сегодня увидеться?
Она помедлила, и в это мгновение в моём воображении развернулась целая сцена: старая парта, школьные коридоры, запах мела и бумаги. Но голос не схлопнул мечту.
- Том, рада слышать тебя, - ответила она, и в словах скользнула улыбка. - Да, конечно. Можешь заехать через полчаса? Я живу недалеко от церкви, Дерибасовка, дом двенадцать. Там у дома красная дверь — она единственная такая.
Красная дверь. Простая деталь, а как будто маяк в ночи. Я согласился без лишних раздумий.
- Хорошо, я скоро приеду.
В гараже я задержался на мгновение, слушая, как под моей ладонью вибрирует руль. На службе приходилось управлять импалой 1982 года, тяжёлой и надёжной, как броня. Но моя собственная машина - другая история: чёрная импала 1967 года, лишённая лишних слов, роскошная и строгая. Её линии были выверены временем, а звук мотора - это было не просто урчание, а какое‑то обещание. Я сел, повернул ключ, и мотор ответил глубоким, тёплым баритоном. В кабине пахло кожей и моторным маслом, и это пахло домом. Дорога до Дерибасовки прошла быстро, словно сам город подталкивал меня вперёд. Не то чтобы я спешил - скорее, мне хотелось, чтобы всё происходило именно так, без спешки, как в старой киноленте. Когда я подъехал к дому с красной дверью, сердце сжалось от лёгкого волнения. В окне верхнего этажа мелькнули тени, и на пороге уже стояла она. Она выбежала из дома лёгкой, почти легкой походкой. Серая, скромная фигура с чёрными волосами, аккуратно собранными на затылке, в строгом костюме - прямо та, кого я запомнил по школьным коридорам. Её осанка была выверена годами: учительница, привыкшая держать класс, держать внимание, держать себя. И всё же в её движениях было что‑то нежное, словно тонкая струна, настроенная на особую частоту. Я остановил машину немного дальше, дал ей секунду, чтобы увидеть меня, и она посмотрела прямо в мою сторону. В её взгляде не было игры и не было испуга - только интерес и, если мне не изменило воображение, лёгкая ирония. Как будто она уже знала, что вечер окажется не таким, как другие. Я вышел и почувствовал лёгкий ветер, принесший запах ночного города: кофе, влажной асфальтовой пыли и далёких огней. Этот вечер обещал быть прекрасным. И я был рад, что он начался именно здесь, у красной двери, где каждая деталь - от цвета краски до тихого скрипа ступеней - сулила начало чего‑то нового.
Мы доехали до кафе «Бакрум», это кафе славилось тем, что там обслуживают только полицейских и специальные силы. Я, конечно, не горел желанием сразу сюда привести девушку, но, тут была та атмосфера, из-за которой я и пошел в полицию. Когда мы зашли, я заметил ребят из подразделения S.T.A.R.S., среди которых был и их командир Альберт Бутч, и его заместитель Олиана Валентайн, видимо отдыхают после сегодняшнего дня, но обратил внимание, что они посмотрели на меня. Мне не до них, сегодня у меня прекрасный вечер с очаровательной леди, и никто мне не помешает с ней провести вечер.
Мы устроились за свободным столиком у окна. В отражении стекла улица сглаживала углы, а внутри было тепло и слегка похоже на укромный зал чужой жизни. Я сразу заказал кофе и пепельницу - маленький ритуал, которым стабилизируюсь, когда внутри всё шевелится. Сигареты при мне были, и уже через минуту кончик одной вспыхнул, как маячок спокойствия. Силина сидела напротив, улыбка играла на губах, а взгляд блуждал по помещению с той любопытной, почти детской интересностью, будто она впервые попала в такое кафе и каждую деталь хотелось запомнить. Это выглядело одновременно ново и приятно - как изучение новой страницы в знакомой книге.
- Здравствуйте, офицер Джаспер, вам что-нибудь подать? - появление официанта, тихого и услужливого, прервал нашу тишину.
- Мне апельсиновый сок, картошку и голень индейки, если есть. Дама сама выберет, - ответил я, чувствуя, как в голосе проскальзывает небрежность, скрывающая лёгкое волнение.
- Ой, - Силина помяла край салфетки и растерянно улыбнулась. - Я не привыкла к таким местам. Бокал красного, пожалуйста, желательно Китазиазии, и что‑то лёгкое… Ой, у вас есть северский салат «Оливье»? Можно его?
Официант вежливо кивнул и удалился, оставив за собой шлейф парфюма и запаха горячей посуды.
- Как прошёл твой день, Силина? - спросил я, чтобы заполнить паузу, пока дым в моих пальцах медленно таял.
- Довольно скучно: тетрадки, занятия… Дети очень любят рисовать в тетрадках, - тихо сказала она. - Это меня расстраивает. Кстати, спасибо, что напомнил - я ещё не проверила математику у них.
Я улыбнулся в ответ. Школьная рутина - это ежедневная тренировка терпения, умение выжать порядок из хаоса. Её слова были просты, но в них пряталась усталость, знакомая каждому, кто держит внимание других.
- Ой! Сегодня у нас вообще произошло забавное, - заговорила она и засмеялась, будто действительно вспоминая сцену из детского спектакля. - Майкл, хороший мальчик, но часто отвлекается, рассказал, что вчера видел, как его сосед, мистер Спайклз, странно себя вел: прыгал, угукал и потом разбил головой торшер, а затем, как лягушонок, убежал.
Я рассмеялся: детская фантазия - неисчерпаемый источник историй.
- А ещё мне в стол подсунули куличик из грязи, - продолжила она, и в голосе проскользнула лёгкая обида. - С одной стороны, мило… с другой - положили прямо на тетради. Придётся чистить, переносить контрольную.
Мы допили бокалы, и в этот мягкий аккорд тишины словно вошло что‑то новое: не громкая страсть, а тихое понимание, которое растёт медленно, как огонёк в ладони. Я поднял стакан снова, чтобы задержать момент.
- За прекрасный вечер, - сказал я, и в голосе лежало больше, чем просто вежливость.
- За прекрасный вечер, - повторила она, и её улыбка стала ответом на всё, что не было сказано.
Её руки лежали на столе рядом с моими, ногти аккуратно подстрижены, пальцы немного дрожали, не от холода, а от лёгкого волнения. Я заметил, как свет лампы играет в её волосах, как в них прорезается тёплый медовый оттенок. Вокруг нас кафе живо вздыхало: в углу тихо играл джаз музыкальный автомат, официант шуршал тарелками, а за окном город смягчал свои углы ночным светом от фонарей.
Она рассказала ещё одну историю о том, как дети прятали в тетрадках маленькие кораблики из бумаги и устраивали на уроке «бурю». Я слушал и думал о том, как простые вещи, бумажный кораблик, испачканная тетрадь, случайная улыбка, могут удерживать целую жизнь от распада. Её голос то смягчался, то становился остро‑смешным, и я ловил себя на том, что смеюсь не потому, что шутка была хороша, а потому что рядом была она.
- Ты когда‑нибудь думала о том, чтобы съездить куда‑то далеко? - спросил я, уже не пытаясь прятать интерес.
Она задумалась, медленно сжимая чашку, как будто в ней было не только кофе, но и ответ.
- Иногда, - сказала она, - представляю, что беру детей в экскурсию на берег моря. Чтобы хотя бы один раз увидеть, как они бежали по песку без тетрадок. А ты?
- Я… - я искал слово, которое не звучало бы пустым, - иногда думаю, что моя жизнь слишком полна звуков рации и шагов чужих людей. Хочется тишины, где можно просто слушать кого‑то рядом.
Она улыбнулась так, что это было похоже на обещание. В каком‑то жесте решимости я аккуратно взял её руку. Она не отдернула; пальцы переплелись, и мир сузился до тепла её ладони и мягкости её взгляда. Это был мир без приказов, без разложенных по папкам дел, мир, где можно было быть просто человеком, а не титулом.
- Ты мне нравишься, - сказал я, проще, чем все приказы, которые я отдавала за день.
- И ты мне, - прошептала она, и в её словах не было игры.
Мы смеялись тихо, делили между собой десерт, который, как и всё прочее, стал от этого слаще. В какой‑то момент она приблизилась ближе, и наши губы встретились - сначала робко, потом увереннее, как будто два усталых компаса, наконец, нашедших общий север. В этом поцелуе было утешение, вызов и обещание, что, может быть, завтра мир позволить нам ещё одну минуту.
Но реальность, привычная к нашим радостям, не была дальновидной: маленький писк рации прорезал воздух, такой же резкий и беспощадный, как сигнал тревоги в тишине. Я слышал его и как будто видел свет, вспыхнувший в окне завтрашнего дня. Голос рации прорезал уютную дымку разговора, грубый и необходимый:
- 19‑40, срочно прибыть в участок!
Я отпрянул, держа её руку, и на лице у меня отразилось то, что я пытаюсь прятать годами: долг.
- Мне нужно уйти, - сказал я тихо. - Это не по моей воле, но я должен.
Её глаза на мгновение потемнели, но затем она сжала мою руку сильнее, как будто хотела вложить туда всё, что не успеем сказать. За окном начался дождь, и вечер, который мог бы стать началом, оказался отложен, до следующего свидания, до следующей возможности, до новой тишины, которую мы оба захотим хранить, эти мгновения будто можно было растянуть на вечность, - думал я, и на секунду весь шум города, сигаретный дым и свет витрины потеряли вес. Но реальность, как обычно, не любила долгих пауз.
Я инстинктивно вздохнул, шевельнулся и ответил в трубку:
- Принял! - и в голосе прозвучала смесь раздражения и привычной готовности.
Первые тени ухода уже лежали на столе: бокалы, недопитое вино, её взгляд, который успел на секунду потянуться ко мне с недосказанностью. Я хотел сказать ещё что‑то, но долг был важнее - и это было ясно нам обоим. Мы встали, обняли тот короткий вечер - говорят, что хорошие вещи всегда куда‑то спешат.
* * *
Нойман Хасковьев
Неожиданность пронзила не только меня. Я увидел знакомое лицо, которое давно хотел похоронить в памяти: старый командир, Альберт Бутч. Я всё надеялся, что этот занудный старый кот уже давно откинулся, но он оказался жив, бодр и даже командует спецотрядом полиции. Желание видеть его мёртвым было, признаюсь, почти брезгливой роскошью: лучше уж оставлять кого‑то жить, чем не иметь над ним контроля. Барри тоже был жив - вопреки всем ожиданиям. После той гранаты, что бросил Марк, он должен был остаться либо трупом, либо инвалидом. Но судьба оказалась капризной, и теперь он ходил среди нас целым. Это даже удобнее: у меня были планы, и чем больше живых фигур можно было заставить дергаться на нитках, тем слаще мне улыбалось будущее.
Я сдержанно наблюдал, как они между собой перетирали кости: командиры спорят, придираются, вынашивают амбиции. Маккайронс - толстый, жадноватый коп - честно делает своё дело, и, откровенно говоря, умеет закрыть за собой тылы. Капитан прав: если к ним заглянут ребята из отдела внутренних расследований, этому жирному придурку может и светить суд. Но корпорация любит такие истории: новый начальник, давление, либо, в крайнем случае, тихая ликвидация. Я не питал иллюзий: в мире, где власть измеряется результатами, совесть, предмет роскоши.
Ладно. Хватит раздумий. Нужно было переключиться на задачу сейчас.
- Какова обстановка с образцами? - спросил я у помощника, который сидел рядом и листал документы.
- Образцы 003 и 004 ликвидированы, образец 002 тяжело ранен, но доставлен в исследовательский отдел. Образец 001 ещё в работе, - доложил он спокойно, без лишней эмоции.
Я улыбнулся, той кривой улыбкой человека, который знает цену каждой цифры.
- Хорошо. Проверьте их ещё раз, - сказал я. - И организуйте проверку образцу 0701 в полевых условиях. Нужны варианты площадок для опытов - где можно провести испытания с минимальным внешним вниманием?
Помощник кивнул, уже мысленно откладывая карту мест и список возможных свидетелей. В машине запахла смесью бензина и бумаги - запахи, которые знали, что такое приказ и ответственность.
Полевые испытания, - думал я. - Пора выяснить, на что способны наши «объекты», и кто из нас выживет в этой игре.
- Вышлите образец 0701 в район туристического лагеря, и случайно оповестите об этом полицию, посмотрим, что будет.
Особняк стоял над городом как судья с усталыми глазами: кирпичи, выцветшая лепнина, высокие окна, в которых отражался тусклый свет приборов. Капитан со своей шайкой пытался помешать нашей работе, как всегда, он своей громкой важностью старался занимать чужие ниши. Мне казалось, что для таких, как он, всегда находится место в каких‑нибудь списках, и дело откроется само собой. Пока же я поднимался по знакомой лестнице, в трубке курился запах старого табака, а в голове крутились планы. В кабинете было прохладно. На стене - карта с пометками и линиями, на столе - планшет с чередой уведомлений. Я подключился к связям, и голос команды зазвучал в рации, как удар колокола, вызывающий в бой.
- Доложить работу! - коротко сказал я, и воздух напрягся.
- Группа 1996 на месте, готовы к работе, - ответил спокойный, плотный голос в динамике.
- Хорошо. Какова обстановка с объектами?
- Объекты показывают агрессию, но мы готовы ко всем задачам. Заказчики будут довольны.
Слова шли ровно, но я почувствовал по лёгкой треморной паузе на том конце - страх, спрятанный за дисциплиной. Я знал, как звучит страх у людей, привыкших не показывать его лицом.
- Не дай бог вы опять потерпите неудачу, - прохрипел я, не скрывая раздражения. - Пойдёте в работу с объектом 2909.
На другом конце провода короткое, хриплое:
- Есть, сэр.
Паузу разрезал другой канал связи. Мне нужно было понять ситуацию с Вектором07. Связь залипалa, датчики фиксировали аномалии, но прямого контакта не было. Это напрягало - объект без контроля в поле всегда зловещ.
Я переключился на третью рацию.
- Жнец, на связь, - сказал я, и в тишине раздался узнаваемый, грубый голос.
- На приёме, - откликнулся Марк. Его голос звучал по‑военному ровно, но в нём была уверенность тех, кто видел достаточно и пережил ещё больше.
- Приказ: захватить Шерри Биртеффи. Живая. Доставить к нам.
Марк не сразу ответил. Он понимал, что такое «живая». Он понимал, что за этим словом стоят ночи на коленях у операционной, способы убеждения, обещания и угрозы. Наконец он произнёс:
- Сопровождающие?
- Разрешена ликвидация. Хотя стой! Захватить всех, сопровождающим найдём применение.
Я улыбнулся, но улыбка была не тёплой. Это была улыбка игрока, понимающего ставку. Марк - надёжный, и я знал, что он исполнит приказы. После - можно будет и выяснить, кто ещё заинтересуется материалом. Война на Такрине набирала новую силу, и местные кланы жаждали свежего оружия, свежих возможностей. Это означало деньги, власть и кровь в одном наборе. Я отдал ещё несколько распоряжений, проверил статусы образцов и маршруты эвакуации. Вспомнились лица людей, с которыми работал раньше: все они играли свои роли в этой мозаике, и каждая шестерёнка могла либо заработать, либо заклинить.
- Хорошо, - сказал помощник, - приступаю к подготовке площадок для полевых испытаний 0701.
Я посмотрел на карту, где были отмечены пустынные полигоны, заброшенные заводы и старые шахты - места, где можно было испытать «новое» без свидетелей. В голове вырисовывались маршруты поставок, возможные препятствия и лица, которые можно было бы подкупить или устрашить.
«Пускай будут сытые кланы и голодные покупатели, - подумал я. - Пускай будут те, кто платит больше. Главное — контроль и время.»
Я выключил рацию, но шум её слов ещё висел в воздухе. Особняк снова остался тише, как будто прислушиваясь к предстоящему ходу. За окнами город не знал, какие силы уже двигаются в его тёмных слоях. А я сжимаю кулак - и план продолжается.
Отправив отчёт руководству, я снова погрузился в монитор - смотреть, как шевелятся наши точки по карте, кто горит, кто ещё тянет дыхание. Экран мерцал привычным зелёным светом, и в этот момент терминал запиликал, обрывая густую тишину кабинета.
- На связи! - холодно отрезал я.
- Сэр, группа 07 на объекте. Как вы и предположили, объект действительно организовал здесь свою лабораторию, - доложили мне ровным, сдержанным голосом.
Я усмехнулся про себя: предоставляя лабораторию в канализации - это почти искусство.
- Есть данные, которые нам помогут? - спросил я, не отрывая глаз от карты.
- Так точно! Он доработал объекты и пустил их в сточные воды города. Разрешите организовать зачистку?
Сердце замерло на долю секунды - мысли о заражении, о контрольных пробах, о том, как такие вещи выходят в люди. Я сделал паузу, затем ответил сухо:
- Отклонено. Приказываю найти объект и захватить. В случае сопротивления - разрешаю ликвидировать. Приоритет - данные, записи и первоначальные образцы.
- Есть! - прозвучало в ответ, без тени вопроса. Голос бойцов, привыкших выполнять приказы, звучал твердо и быстро.
Я думал о Карисе и о том, что зря он покинул корпорацию. Что ему мешало сидеть и варить своих «прыгучих лягушек», считать их «своими детьми» и не мешать другим зарабатывать? Он утащил оборудование, убежал с амбициями, а теперь пусть удивляется пуле в голове - или, если повезёт, продаже его «деток» на руки. Такие вещи всегда находили своё применение в наших планах.
Я переключил канал.
- 075, на связь.
- Слушаю, - донесся усталый голос, тяжёлый от постоянной ночной работы.
- Объект на мусоросжигателе закрываем. Персонал увести, подготовка к переводу в «Скальпель04».
В эфире зашевелилось напряжение. Потом раздался позывной, который мне принадлежал:
- Серебряный волк, меня достали эти игры! Я пошёл за тобой не для того, чтобы быть чистильщиком!
Я слышал в словах не только гнев, но и уставшую гордость. Это был боец, который требовал значимости, а не только грязной работы внизу.
- Михаил! - сказал я твёрдо. - Ты не забыл, что должен мне после того случая? Если хочешь свалить - дам возможность. Но перед уходом - одно задание. И затем - свободен. Согласен?
В динамике послышался тяжёлый вздох. Согласие пришло не сразу, но пришло.
- Лучше бы я остался с капитаном. Согласен. Выдвигаемся на объект.
Я открыл рот, чтобы подавить неловкость, но ничего не сказал. Потянул ли я его в нашу игру зря? Возможно. Михаил мог наломать дров, но в команде он был ядерной силой - спорил с любым командиром, рвал устои, ломал схемы. Я не зря, когда‑то вытащил его из того ада. Теперь он должен заплатить - и заплатит потом. В комнате снова воцарилась холодная тишина. Экран мерцал - точки двигались - и всё, что оставалось, это расчёт и время. Рутина всегда умиротворяла. Рабочие и учёные копошились в своих клетках стекла и стали, приборы писали свои молчаливые диаграммы, а я сидел наверху и дирижировал этим маленьким оркестром. Всё шло по‑классике: расчёт, приказ, отчёт. И именно в такой ровный вечер телефон зазвенел, разрезав грацию момента.
- Слушаю, - холодно ответил я.
В трубке раздался голос Брайана, полон тревоги, какой уместна лишь у тех, кто вдруг осознал хрупкость собственной задницы.
- Нойман, это Брайан. Хотел узнать… что будет, если Бутч всё же запустит проверку? Меня же посадят!
Я усмехнулся. Неужели он всерьёз взволнован? Его страх пахнул дешёвым трепетом.
- Не волнуйся, - сказал я спокойно. - Корпорация закроет вопрос. Возможно, отделаешься выговором или небольшими проблемами. Главное - не пускай Бутча и его ребят к нашим делам. Как ты это сделаешь, мне безразлично. Можешь даже купить всю бригаду этих оперативников.
В трубке послышалась охрипшая надежда и затем, сомнение.
- Финансовый вопрос, Нойман. Я не потяну всё один.
Я усмехнулся ещё шире, и в голосе прозвучало нечто похожее на угрозу, но приглаженную обещанием.
- У кого в банке есть десяток ячеек с наличностью? - спросил я так, будто это очевидный ответ.
Пауза. Затем тон Брайана побледнел в передаче звука.
- Откуда вы знаете? - словно упрёк, а не вопрос.
- Мы всё знаем, Брайан. Ты должен работать. Мы покроем остальное. Хотят дело - получат адвоката от корпорации. Работай, и не засоряй эфир.
Я повесил трубку. Он тупее, чем казался, но всё же - материал. Пусть присмотрит за той глупой девчонкой Вильяма Биртеффи. Отдалённая идея показалась мне хорошей: пусть носит клетку и кормит её своим страхом.
Через час рация ожила.
- Жнец, Волку! Цель взята. Дальнейшие действия? - голос Марка был ровным и точным, как лезвие.
- Отлично. Предоставьте фотографию сразу и везите объект к оранжевому, - ответил я.
Фотография пришла мгновенно. Маленькое дитя, мышка, лет восьми‑девяти, в школьной форме, с испуганными глазами. Сзади стоял Марк с автоматом. Кровь замерла у меня в горле? Нет. Это была холодная, расчётливая удовлетворённость: всё по плану.
Я перенаправил снимок и написал сообщение: «Если хочешь, чтобы она осталась с тобой - выполняй работу нормально. Не играй на стороне и не подрывай изнутри организацию. «Амбрелла» видит все наперед.» После, отправил это Вильяму Биртеффи. Теперь он полностью в наших руках.
Телефон снова прозвонил. На другом конце - старческий, строгий голос, пахнущий властью и нетерпением.
- Нойман, - слышалось сдержанно. - Как идут приготовления к проекту «Возмездие»? Через неделю мне нужен отчёт.
- Всё идёт по графику, - ответил я, чувствуя, как картинка складывается: люди, пули, сделки и дороги, ведущие к новым контрактам. И в этой игре каждый знает свою цену - или платит её чужой кровью.
