В медицине мистика — гость частый. У каждого врача или медсестры найдется история, от которой холодеет кровь, но случай Ирины Ивановны стоит особняком. Ей, сорокатрехлетней женщине, приверженке здорового образа жизни и здравомыслия, верили безоговорочно.
В ту утреннюю пересменку она выглядела тенью самой себя: взъерошенная, бледная, с лихорадочным блеском в глазах. Наше отделение не считалось тяжелым, и ночи обычно проходили спокойно. На немой вопрос коллег она ответила рассказом, который мы помним до сих пор.
Дела были закончены, пациенты спали. После короткого чаепития с санитаркой бабой Валей Ирина Ивановна осталась в сестринской одна. Привычный ритуал: расстеленный диван, личный комплект белья, долгожданный сон.
Она уже проваливалась в дрему, когда почувствовала холодное прикосновение к ноге. Первая мысль была будничной: «Пациент пришел, что-то нужно». Но, открыв глаза, она увидела лишь пустую комнату.
Секунду спустя на грудь обрушилось нечто невидимое. Оно было мягким, как подушка, теплым, но невыносимо тяжелым. Воздух застрял в легких, крик замер в горле. В голове отчетливо зазвучал шепот — неразборчивый, переходящий в гул, от которого вибрировало сознание.
Сколько длилась эта пытка, Ирина Ивановна не знала. Вечность, спрессованная в несколько минут. Затем давление исчезло так же внезапно, как появилось. В отделении воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком её сердца.
Не чувствуя под собой ног, она вылетела в коридор, зажгла свет во всех помещениях и просидела на посту до самого рассвета, не смея закрыть глаза.
Финал этой истории оказался страшнее самого нападения. Когда баба Валя вышла принимать смену, она застыла, глядя на Ирину Ивановну:
— Господи, Ира... Что у тебя с шеей?
В зеркале сестринской отразилась жуткая картина. Вокруг шеи, словно синие бусы, четко проступали багрово-синюшные отпечатки чужих пальцев.
Мы работали в этом отделении годами. Каждая из нас спала на том самом диване сотни раз, и никогда ничто не нарушало наш покой. Но с того дня дверь в сестринскую по ночам оставалась открытой, а гасить в ней свет не решался больше никто.