— Ну всё, Женя, я ушел! Не провожай. Буду поздно! На завтра сорочку и брюки синие приготовь, не забудь! Из химчистки же надо забрать! — крикнул из прихожей Виктор, быстро набросил плащ, замер, придирчиво осмотрев себя в зеркале, схватил шляпу и ушёл, хлопнув дверью.
Хлопнул так, что зазвенело стекло в распахнутой форточке.
«Сквозняк…» — подумала Евгения Михайловна, выключила воду, вытерла руки о фартук и выглянула из кухни. Всё как обычно – залитый солнцем коридор, заканчивающийся прихожей, фотографии на стенах, обои в веселую полосочку – две широкие, две узенькие, нежно голубые; Женино пальтишко на вешалке. И…
Евгения Михайловна нахмурилась.
Сверток! Муж забыл сверток, а в нем же пирожки! Женька сама сегодня ни свет ни заря лепила, пекла, с луком и яйцом, как Витенька любит. Пекла специально для сегодняшнего дня, ведь у Виктора выезд на объект, а там и поесть негде нормально, да и домашнее всегда хорошо же!
Быстро стянув фартук и поправив прическу, Женька, как была в домашнем платье, простеньком, с короткими рукавами–фонариками и с пятнышком от кофе на подоле, схватила теплый кулек и, прижав его к груди, как младенца, выбежала из квартиры, хорошо хоть, догадалась ключи взять, а то потом сиди у захлопнувшейся двери!.. Бросилась вниз по лестнице, придерживаясь рукой за перила. Те, гладкие, лакированные, тонкой лентой скользили вниз, загибались серпантином – четвертый этаж, третий, второй…
Женя могла бы, как многие другие хозяйки, просто крикнуть мужу в окно, дождавшись, пока тот выйдет из подъезда, но нет, кричать как–то не солидно. Она сама отнесет этот сверток, а заодно и попрощается, подставит Вите свою щеку, тот клюнет ее сухими губами, кивнет, мол, пора…
От быстрого бега Женька запыхалась, выскочила во двор, с размаху бабахнув дверью о стену, даром что ей, Жене, уже далеко не двадцать, а все сорок девять, и бегать тяжеловато.
Выскочила, быстро поискала глазами знакомую фигуру в асфальтового цвета плаще и светлой шляпе.
Виктор любил длинные плащи, да чтоб не застегивать, и чтобы полы трепал ветер, играл ими, хлопал, как крыльями. И чтобы шляпа. У Виктора их было много, на любой сезон. Женя следила за чистотой головных уборов, чистила, как могла, покупала новые. Одним словом, ухаживала.
— Шляпа – это стильно! — упирался Виктор, если сын, Мишка, названный в честь деда, смеялся над отцом. — Вам, молодежи, просто не понять, вы люди плоские, сплошь из синтетики и дерматина!..
Где же Витя?
Вон он, уже выходит из ворот двора, ныряя в солнечную, шумную улицу. Если Женя не поторопится, то муж сядет в автобус и уедет, и тогда…
Женька припустилась по асфальту, на ходу кивая пожилым соседкам, высыпавшим принимать солнечные ванны. Соседки с кудельками и в вязаных кофтах следили взглядом за Женечкиным забегом, кивали, как будто радуясь её любви, семейному счастью.
— Что стряслось–то?! — спросила баба Галя у тоненькой, хрупкой Жениной спины.
— Обед! Витя забыл, а тут пирожки! — крикнула Евгения через плечо.
Баба Галя одобрительно кивнула, заулыбалась: пирожки – это хорошо, и любовь – тоже хорошо. Просто замечательно!
Женька между тем выбежала из ворот, хотела крикнуть, но… Замерла, уставившись на мужа, опустила плечи, поникла, как будто вдруг выключили солнце, и вокруг стало так темно, что даже трудно дышать. У Жени закружилась голова, женщина схватилась за водосточную трубу.
Виктор стоял к ней боком, уже на остановке, держал под локоток какую–то пышногрудую молоденькую дамочку. Та смеялась, жеманно пожимала плечиками, а Витя смотрел на нее сверху вниз и тоже смеялся. Потом она вдруг оттолкнула Виктора, презрительно смерила его взглядом, а он… А он испуганно, преданно склонился над ней, схватил за руку, хотел поцеловать. Но дамочка выдернула свою холеную, полноватую, розовую на сгибе у локтя руку, даже как будто дала пощечину, Виктор выпрямился, как шпала, разозлился, наверное, поняла Женя. Но тут же опять как будто заскулил, погладил свою попутчицу по спине, вынул из кармана конфету, протянул ей. Тетка, (да, Женя именно так назвала ее про себя), засмеялась, открыла ротик, мол, угощай.
Женьку затошнило. Господи! Виктор уважаемый, взрослый, даже почти пожилой человек, а лебезит перед молодой бабой, совсем совесть потерял!
На дамочке было красивое летнее платье, синее в белый горошек, мелкий, от него даже рябило в глазах. В волосах в тон платью лента, прическа аккуратная, мастерски уложенная, на ногах босоножки.
Женин взгляд метался по её фигуре, и непонятно было, что же теперь делать со свертком, с этими дурацкими пирогами и вообще с жизнью…
К остановке подъехал автобус, в него хлынула толпа, Виктор поддержал свою гороховую попутчицу, помог войти в салон, двери захлопнулись.
Когда автобус чуть отъехал от остановки, Жене показалось, что муж смотрит прямо на нее, Евгению. И стало вдруг стыдно за свое домашнее платье, стоптанные тапочки и этот кулек с пирожками.
Евгения Михайловна резко развернулась, зашагала обратно, прошла через двор с пестрящими на скамейках сарафанчиками соседок, уже снявших кофты, разомлевших, у клумбы едва не наткнулась на бабу Галю.
— Что же судки–то, Жека? Не успела? — спросила та, вынув изо рта папиросу, кивнула на кулек в руках соседки. Нарочно ведь назвала этот маленький ароматный кулечек «судками», потому как на самом деле не одобряла Жениных стараний угодить мужу, этой всеобъемлющей, теплой, как топленое молоко, приторной опеки.
— Не успела, — рассеянно пожала плечами Евгения.
— Жаль. Пропадет продукт, — уверенно кивнула опять Галина. — Мирона пришлю. Ты ж сегодня дома?
Евгения Михайловна как–то неопределенно помотала головой.
— Ну вот и славно. Пусть поест. Он пироги любит, а я не пеку, не терплю с тестом возиться. Ага. Жди.
Баба Галя вдруг вся подобралась, прищурилась и, замахав руками, кинулась к въехавшему во двор трактору.
— А ну прочь! Прочь, говорю тебе, глыба! — закричала она. — Опять все петунии мне побьешь своими фонтанами! А я говорю, побьешь! Вертай свою кобылу, и в путь! — препиралась она с водителем, но Женя не слушала.
Она медленно побрела к подъезду, нырнула в прохладную пустоту. Гулко раздавались ее мелкие шажочки по мраморным ступенькам, а всхлип смешался со скрипом двери, да и затих внутри квартиры.
Всё. Это было «всё». Конец семье, теплу, уюту, надежной уверенности, конец доверию, конец вере в людей. Да ладно, «люди» – понятие слишком широкое. А вот муж… «Муж» – это же что–то фундаментальное, тот единственный человек, которому когда–то Женечку отдали, перепоручили, велели оберегать и лелеять. И что же?! Как же теперь?
Евгения Михайловна некрасиво плюхнулась на табуретку в прихожей, посыпались из кулька пирожки. Кот Филя подошел, стал тереться о ноги хозяйки, протяжно мурлыкать, выпрашивая еду. Но Женя ничего не замечала, не видела. Она все еще стояла там, у водосточной трубы, и смотрела на синее в белый горох платье и его хозяйку. А еще на Виктора. И по щекам текли и текли слезы, горячие, такие по–бабьи горькие, что Жене даже понравилось – не держать спинку прямо, не носить вечную улыбку счастливой жены, а вот так сесть и жалеть себя, сладко упиваясь своим простым женским горем…
Сколько она так просидела, непонятно, но вот кто–то толкнулся во входную дверь, Филя метнулся прочь, трусливый и мягкотелый.
Незапертая дверь скрипнула, в щель просунулась голова дядьки Мирона, Галочиного супруга. Мясистый нос, щеки в оспинах, пухлые губы, лоснящиеся кудряшки волос, красная шея — всё в Мироне было слишком… Слишком убогим что ли для этого дома, для «слоя общества», который тут жил. Но Мирон все же был «из своих» – интеллигент, просто немного, как говорил Виктор, не в себе.
— Художник, Женечка… — разводил он руками. — И притом талантливый, директор галереи! Творческие люди вообще сродни сумасшедшим. Иначе они бы стали обычными, лишились своих способностей…
Евгения Михайловна вытерла рукой слезы, снизу вверх посмотрела в большие, голубые, светлые глаза гостя. Если бы он не был художником, то мог бы стать батюшкой в церкви, вдруг подумалось Жене, уж больно образ подходящий.
— Мирон Кириллович? Вы? — растерянно спросила она.
— А на кого я похож? — простодушно удивился Мирон, оглядел себя. — Я, Женя, я. Мне Галка сказала, у тебя пироги лишние остались? А у нас, понимаешь, ремонт на кухне, Галочка мебелЯ меняет… — Мирон вздохнул. — Не кормит меня который день, велит по столовым питаться. Надоело…
И как будто всхлипнул, дернулись сальные кудряшки, тело с широкими плечами окончательно втиснулось в прихожую, заняло свое место посередине медово–желтого квадрата солнечного света.
— Погоди тока, я туфли сыму, — засуетился вдруг Мирон Кириллович, говоря зачем–то по–деревенски, коверкая слова. — Мокрые. В лужу наступил. И носки сыму, да! — пояснил мужчина, кивнул на свои ноги, Женя послушно опустила голову. Ноги как ноги, размер большой. И носки обычные, из галантереи на углу, с полосочкой на резинке, очень удачные носки. Только вот… Только на большом пальце у дядьки Мирона дырочка.
Женя вытянула вперед руки, даже сама не заметила, как несет промокшие туфли на балкон, сушиться.
— А ну поставь на место! — рявкнул Мирон, Женечка растерянно остановилась.
— Да как же на место? Надо высушить, вы же простынете, болеть станете! — прошептала она.
— Мое тело – мое дело! Вертай взад! — кочевряжится Мирон, а сам смотрит хитро, залихватски трясет кудряшками.
Евгения Михайловна «вертать» не стала. Негоже так! Гость, да с мокрыми ботинками уйдет?! Никогда!
Пристроила Мироновы туфли в солнечном пятнышке на балконе, отогнала Фильку, вздохнула. А Мирон Кириллович уже гремит чем–то на кухне, шуршит, причмокивает.
— Женька! Женя! Хозяйка! Чаю бы, а? Сто лет не пил свеженького чаю, темного, как гречишный мед, с лимончиком! Сваргань–ка, соседка! Ох, умаялся… — И вытянул в проход свои огромные ноги, да так, что Жене и не пройти, того гляди, споткнется.
— Сейчас! Давайте, я сейчас… — зашептала она, машинально включила конфорку, бухнула на плиту чайник. А у самой в голове метель, холодно и больно.
Витя… Виктор, муж… Как же он так может? От дома два шага отошел, а уже с другими гуляет, бессовестный!
Женя вспыхнула, подумав, насколько далеко у Вити могли зайти эти гулянки.
«Нет! Нет, это просто недоразумение! Они встретились случайно, подумаешь, бывает! Просто коллеги! — рассудительным маминым голосом уговаривала она себя. — А вернётся, ты виду не подавай, прояви заботу, обогрей! И забудет твой Витя чужих, забудет!»
А Мирон между тем вдруг нахмурился.
— Это ты чего ж мне? Старую заварку лить собралась? Новую давай, свежую, как дорогому гостю. А эту вылей! — схватил аккуратный фарфоровый заварничек в скромных светло–серых цветочках, еще теплый от утреннего чаепития, подхватил крышку толстыми пальцами, сунул нос внутрь, поморщился. — Нет, дорогая моя, это так не делается. Это в помои! Только в помои!
— Разве?.. Да только что ж заваривала! Свежее, вкусно, вы попробуйте! — нахмурилась Женя, но потом вздохнула, кивнула.
Ей не трудно заварить новый чайничек. Это все ерунда. А вот Витя… Как же теперь она с ним будет жить?..
Засвистел на плите чайник, полился тонкой струйкой кипяток в подогретый заранее фарфор, потянулся по кухне аромат «индийского, со слоном», немного терпкий, кисловатый.
— Вот это другое дело! Только ты мне, Женька, чашку–то из сервиза принеси, слышишь? Есть у вас такие, кобальт с золотой сеточкой. Я их безмерно обожаю. Неси, не жадничай! — распорядился дядька Мирон, еще хитрее посмотрел на соседку.
— Да у нас новый сервиз, Витенька из Астрахани привез, чашечки удобные, вам понравится! — отмахнулась Евгения Михайловна, но тут же вздрогнула от того, что гость хватил рукой по столу.
— А я хочу из кобальтовых! Всю жизнь из них пил, и мать твоя поила, и… Словом, всегда их подавали. Неси. И пироги. Я буду с пирогами! Витькиными, коль он не стал, так я съем! Выкладывай на блюдо. Нет! Не на это! Это с щербинкой. Я хочу из нарядного. А пока ем, ты носки мои зашей. Вот, я тебе сейчас дам, а ты зашей. Галочка не желает, Галочка мебелЯми занимается, а мне палец–то жмет, бо-о-о-льно! — протянул Мирон, наклонил набок голову, прикинулся юродивым.
Евгения Михайловна, уважаемый человек, заслуженный педагог, даром что давно не преподает, даже от учеников отказалась, чтобы дом содержать, быть для мужа опорой и заботой, развитая, интеллигентная женщина, смотрела на протянутые ей носки, едва скрывая презрение. А рука уже сама потянулась, сейчас схватит носочки, купленные в галантерее на углу, кинется зашивать.
Мирон Кириллович после секундного Жениного замешательства вдруг опять жахнул по столу, но теперь уже кулаком, выпрямился, разросся как будто еще больше, стал горой, косматой, жарко дышащей, рассерженной.
— Да вы что, Евгения Михайловна?! Вы совсем что ли? Вы чего это?!.. Вы… Вы хоть каплю себя–то цените! Вы тут хозяйка, а позволяете мне вами помыкать, как девчонкой сопливой. Фух! Кошмар! Ужас! А мне Галина говорила, но я не верил! Я же вас, Женя, другой помню! Совершенной, статной, царь–птицей! Вы по двору шли, так даже воробышки, твари божьи, в кустиках замирали от восторга, а теперь что? Теперь вами можно полы вытирать, а вы смолчите? Фух! Фух!..
Он широко раскидывал в стороны руки, пыхтел и вращал глазами так, что Жене стало страшно. Зазвенели на столе кобальтовые чашечки, звякнул крышкой заварник, пироги на блюде завалились набок, спрятав румяные корочки.
— Зачем? Зачем вы вообще пришли тогда? Зачем мне все это говорите?! Я не хочу! Мне сейчас вообще не до того! Витя! Мой Витя там, на остановке, с чужой женщиной… Я все видела! Я побежала, чтобы пирожки отдать, а они там… Я… — Полились из глаз Женечки слезы, брызнули из–под ресниц, закапали на скатерть.
А потом все разом замолчало, замерло. Замерла колышущаяся до этого на сквозняке штора, замерли часы на стене, даже на улице как будто стало тихо, как в склепе.
Мирон Кириллович вздохнул, рыкнул, сказал:
— Да вот поэтому и нашел себе Витя даму. Ну как так, Жень, а? Да за тобой ученики раньше бежали, чтобы ты им двойки исправила, а ты ни в какую, до педсовета никаких пересдач! Да ты раньше так смотрела, что у меня, чего греха таить, ретивое просыпалось, даром, что Галочка моя — красавица, а все равно от твоей высокой грации жар по телу разливался. Да ты ж… — Он безнадежно махнул рукой. — А теперь что? Кулек в зубы и побежала! И копошишься, копошишься вокруг своего Витеньки так, как будто ты маменька его единоутробная, а не жена. «Витенька, шапочку! Витенька, судочки! Витенька, не ходи за картошкой, я сама принесу!..» — передразнил соседку Мирон.
Женя сначала обиделась, а потом вдруг улыбнулась. Уж очень хорошо играл Мирон Кириллович… Да, именно так она и говорила.
— Я клуша, да? Да. Не отвечайте. Я самая настоящая клуша, — подумав еще немного, кивнула Евгения Михайловна. — Но… Но, понимаете, мне нравится заботиться, угождать, беречь. Мне кажется, что…
— А мне кажется, что все мужское начало в вашем Витеньке от этой заботы и поникло. Мы ж, Женя, завоеватели, мы же охотники, волки, если хочешь! Мы страсти хотим, а не теплые носочки и вязаные шапочки с жилеточками! Нет, носки тоже к месту, но не перенасыщай ты, Евгения Михайловна! Не перенасыщай! Мишка от вас съехал, ты материнство свое на мужа перекинула. И успокоилась. А его тем временем другие, более строптивые, прикормили. Он с ними себя чувствует молодым, понимаешь?..
Женя не понимала. Решительно ничего не понимала или не хотела понимать. Как же так? Она старается, всю свою жизнь семье посвятила, а выходит, что напрасно? Себя только потеряла…
Она уволилась из школы лет десять назад, стало намного удобнее провожать Виктора на работу, никаких бессонных ночей над тетрадями, педсоветов и нервов, а только домашний уют и чистота. Но были еще ученики, которые ходили к Жене частным образом. Ходили, платили, но… Но как–то Витя заболел пневмонией, долго лежал дома, и ученики стали ему мешать. Шумят, топают, носят лишнюю заразу! И Женя их выпроводила, раз так спокойнее Вите.
И петь перестала, когда убирается, и радио больше не включала, и совсем забросила живопись, потому что Виктор вдруг осознал, что запах льняного масла, коим Женя чистила кисти, совершенно не выносит. Холсты отправились на антресоли, кисти в ящик стола, масло на помойку.
— А дальше что? А дальше вы, Евгения Михайловна, совершенно обабились! — сказала Женя своему отражению в стекле буфета, усмехнулась.
Маникюр? Боже, да когда, если надо варить супы и тушить котлетки.
Новые платья? Зачем, если они никуда и не ходят, Витя устает на работе…
Туфли? «Ну куда ты на каблуки–то взгромоздилась?!Вены вон, как гусеницы, выпирают!» — усмехнулся как–то Виктор. И туфли отправились туда же, на антресоли.
Подруги звонили редко, шушукались с Женькой, быстро прощались. Сын Миша появлялся раз в месяц, ел, вяло отвечал на материны расспросы, уходил с судками и кулёчками, даже не звонил потом.
И всё. Это всё. Это конец…
— Да чего ты поникла–то, соседушка?! Воспрянь! Воскресни, пока еще молодая! Да–да! Ты, Женя, в цвету еще! Роза ты наша, лилия! Воспрянь и стань снова гордой, поняла? Иначе Витька так и будет с другими в автобусах кататься! — назидательно постучал пальцем по столу Мирон Кириллович, вздохнул. — И пироги у тебя, Женя, чудо! Э–э–э–э–х, где мои осьмнадцать лет… Я бы за тобой, Женя, приударил! Ох, приударил бы, честное слово!
И ушел. А Женя осталась…
…Виктор вернулся домой поздно, подшофе и немного помятый. От него пахло духами и вином.
— Конференция затянулась, — с порога сунул он жене портфель, поморщился от того, что стрельнуло в пояснице. — Чаю налей. И картошки хочу. С водочкой. Со слезой. Жень, чего встала–то? Я ж говорю…
Евгения Михайловна портфель брать не стала, а велела мужу подвинуться, потому как ей нужно поставить чемоданчик.
— Ты куда собралась?! Что происходит вообще? — оглядев красавицу Женю, с уложенными «ракушкой» волосами да с сережками в ушах, в нарядном, песочного цвета платье и в босоножках, опешил Витя, как–то сразу поник.
— В командировку уезжаю. Ты тут сам уж как–то… Со слезой или без нее, но сам, — пожала Евгения плечами.
— А картошка? А рубашку мне на завтра погладить? — строго спросил Виктор.
Женя как будто смутилась, хотела пойти в спальню гладить сорочку, но вдруг махнула рукой.
— Сам. Ну или пусть она приходит. Я не против, Витя. Если вам так хорошо, то и пусть. Ты прощай, Витенька. Пора мне!
И выпорхнула из квартиры, чуть замешкалась на лестнице, потому что ручка чемодана была не очень удобной, резала ладонь. Но вот уже застучали каблучки по ступенькам, мелькнуло и кануло в сумерки нарядное Женино платье, зафырчало во дворе такси, потом все стихло.
Виктор рванулся к лестничному пролету, свесился, хотел крикнуть что–то, но только охнул от того, что в спину как будто вогнали раскаленный кол, и сверкнуло в глазах, закружилось, полились слезы.
— Же–е–е–н–я… — только и прохрипел он…
Где ты, Женька?.. Размяла бы сейчас, помассировала, натерла мазью, укутала кусачим шерстяным платком, потом прижалась своим теплым боком, обняла, убаюкала…
— …Фаина? Это вы? — прошептал, то и дело охая, в трубку Виктор. — Да, это я… Да, я помню, что звонить нельзя, но… Но у меня спина, Фая! Мне бы помазать… Да и поесть чего… Я не могу дойти до кухни, Фая! Но мы же не чужие люди! Что?..
Трубка что–то хрюкнула про то, что врачей вызывают по другому номеру, потом в ней раздались частые гудки. Фаина не приедет, не натрет, не помассирует, не выглядит рубашку, не прижмется теплым боком. Она слишком гордая и независимая. Она не Женя. Совсем не Женя. Кошмар…
Добрел до кухни, увидел холодные пироги на блюде, застонал. Это не кошмар, это катастрофа. И он все сделал сам, своими руками! Ох!
…Евгения Михайловна вернулась в середине следующего дня с доктором и цветами. Она сама купила себе букет роз и теперь прилаживала его в красивую хрустальную вазу. От нее пахло духами и немного сигаретами. Да, Женя курила. Иногда. Когда сильно переживала.
— Подождите, доктор, не колите! — остановила руку со шприцом Женя.
Муж застонал, никак не получая облегчения своих страданий.
— Что? Что такое? — спросил врач.
— Одну минуту. Витенька, что ты ей обещал? Такие, как она, просто так не встречаются, ты для нее слишком старый, — наклонившись над покрывшимся холодным потом мужниным лицом, поинтересовалась она.
— Я не старый! Я в самом расцвете…
— Пенсии, — договорил за него доктор. — Так что вы ей обещали? Говорите, а то мне придется уехать, мне некогда!
— Должность. И степень. Но она ничего не получит! Ничего! Я ошибся, Женечка, я ужасно в ней ошибся! Только ты! Только ты мне нужна! — залепетал Виктор. — Прости меня! Прости, слышишь! Она ничего не получит!
— Получит. Ты — мужчина и должен держать свое слово. Она получит и должность, и степень, чтобы не чувствовать себя униженной тобой. Да–да! А ты, Витя, уйдешь из своей конторы. Не знаю, куда, найдешь! И имей в виду, со следующей недели я выхожу на работу. Утюг на полке, рубашки в стирке. Не нравится? Разводись. Ты всё понял?
Виктор запыхтел, закатил глаза, промакнул пот со лба рукавом халата и кивнул. Боль в пояснице была невыносимой, Женя издевается, врач на ее стороне, Мирон Кириллович стоит в дверном проеме и смотрит, ирод, на оголенную Витину «пятую точку», того гляди, подтянется Галина, его жена, тогда унижению не будет конца!
— Понял. Я все понял. Колите уже, изверги! А то дух испущу!.. — прошептал он, протяжно всхлипнул.
Евгения Михайловна одобрительно кивнула. И доктор приступил к оказанию помощи…
…Фаина была счастлива. Да что там счастлива, она порхала, как бабочка. Диссертация, сварганенная «на коленке», прошла на «ура», степень кандидата есть, и хорошая, теплая должность при ней. И все этот милый глупый старичок, Витенька.
Фая теперь его не замечала, отводила глаза, не отвечала на приветствия. Зачем?! Его жена недвусмысленно дала понять, что степени могут и отобрать, а уволить и того быстрее! Так что… Так что Фая найдет себе кого–нибудь ещё.
А Виктор уволился. Все удивлялись, с чего вдруг, да с такой хорошей, «хлебной» должности. А он молчит. Один раз только обмолвился, что дал слово. Кому и про что, не пояснил.
На прощание закатил банкет, привел жену в бриллиантах, танцевал с ней танго и так смотрел… Так смотрел, как на Фаину не смотрел ни разу. Почему? Как так–то? Что в ней, в этой Евгении Михайловне такого?!
Да просто в ней «всё». Она – сам тот воздух, которым Витя и дышал все это время. И пока он был, этот воздух, его не замечали. А как остался Виктор в вакууме, так и понял, что потерял. И дело не в пояснице и теплом боке. Оказывается, Женя все еще та непрочитанная книга, загадочная, терпкая и сладкая, как налитая солнцем июльская клубника, которой он кормил свою молодую жену когда–то у моря. И никогда не дочитать эту книгу, не перелистнуть последнюю страницу. Дай–то бог, чтобы было так!
А Фая просто до этого не доросла. Или не способна. Или не нашла еще своего читателя. Жизнь покажет…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".