«Ты всю жизнь собираешься на шее моего сына просидеть?» – голос Тамары Федоровны звучал так, будто она до сих пор перекрикивала шум станков на своем заводе. Громкий. Чеканный.
Я стояла посреди ее кухни, прижимая к себе тарелку с нарезанным хлебом, и молчала. Потому что отвечать было бессмысленно. Да, собственно, Тамара Федоровна и не ждала от меня ответа, ей нравилось вот так смотреть на меня сверху вниз, это при том, что я стояла, а она восседала на табурете, как троне.
За ее спиной с довольным видом стояла золовка, готовая как моська кинуться на меня в атаку.
А ведь пять лет назад, когда мы с Русланом решили пожениться, все казалось таким простым. Мы заранее все обсудили:
– Я хочу, чтобы ты сидела дома. Чтобы у нас было все нормально, по-человечески. Я заработаю.
И я кивнула. Не потому что мне лень было работать. А потому что именно так жили мои родители. Папа уходил в семь утра и возвращался к ужину. Мама встречала его в чистой квартире, в красивом платье, с горячим борщом на плите. Она никогда не работала. Никогда не жаловалась. И выглядела так, будто жизнь – это не бесконечная гонка, а спокойная река, по которой плывешь и наслаждаешься берегами.
Мама была счастлива. Папа был счастлив. Мне казалось – вот она, формула. Бери и повторяй.
Руслан работал менеджером по снабжению в стройфирме. Не директор, не бизнесмен – просто надежный мужик, который каждое утро вставал в шесть и ехал на другой конец города. Зарплата нормальная. На ипотеку хватало, на еду хватало, на отпуск раз в год – если повезет. Мы не шиковали. Но мне и не нужно было шиковать.
Мне нужно было, чтобы дома пахло пирогами и чистым бельем. Чтобы Руслан приходил и выдыхал. Чтобы у нас было то, чего у многих нет – покой.
Но покой закончился быстро. Через два месяца после свадьбы.
Мои дорогие, прежде чем рассказывать дальше, хочу поделиться с вами ссылочкой на один полезный телеграм-канал. Хотите и в 60 выглядеть на 40? Приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещания чудес.
Тамара Федоровна приехала к нам в первый раз без предупреждения. Прошлась по квартире, заглянула в шкафы, потрогала занавески. Ей не понравились шторы – слишком тонкие. Не понравился кухонный гарнитур – дешевый, петли скрипят. Не понравился коврик в ванной – «зачем тряпку на пол стелить, ноги вытирать полотенцем надо». А потом села на кухне, сложила руки на животе и посмотрела на меня. Тяжело посмотрела.
– И чем ты занимаешься целыми днями?
Я растерялась. Начала перечислять – готовлю, убираю, стираю, глажу, в магазин хожу, с подругами встречаюсь. Она слушала, не перебивая. А потом сказала:
– Это не работа. Это любая баба умеет. Я тебя спрашиваю – когда на работу пойдешь?
Руслан тогда был в комнате. Слышал. Вышел, обнял меня за плечи и сказал:
– Мам, тебе не все равно? Нас все устраивает.
Тамара Федоровна поджала губы. Не спорила. Но я видела – она не согласилась. Она просто отложила этот разговор. Как снаряд, который еще рванет.
И он рванул. Не сразу – постепенно. Каждый визит к свекрови превращался в допрос. Каждый совместный ужин – в минное поле.
– Вот у Кузнецовых сноха – бухгалтер. Три года отучилась, сама зарабатывает. А ты?
– Вот в наше время женщины к станку вставали – и ничего, и детей рожали, и не жаловались.
– Я тридцать лет на заводе ЖБИ отпахала. Тридцать лет! Двоих вырастила. И что, кто-нибудь мне помогал?
Последнее она повторяла особенно часто. Это был ее главный аргумент, его она носила как орден. Тридцать лет. Завод. Двое детей. Без мужа, между прочим – отец Руслана ушел, когда Кристине было два года. Тамара справилась одна. И теперь считала, что раз она смогла – все обязаны.
Я слушала и кивала. Иногда пыталась объяснить – мы так договорились, Руслану так удобнее, мне так нравится. Но Тамара Федоровна не слышала. Для нее существовала только одна правда – ее собственная. Она проработала всю жизнь. Значит, все должны работать. Точка.
А еще была Кристина. Золовка. Младшая сестра Руслана. Двадцать шесть лет, длинные ногти, телефон в руке – всегда. Кристина числилась администратором в фирме своего мужа. По факту – появлялась в офисе раза два в неделю и в основном пересылала мемы в рабочем чате. Это знали все. И Руслан знал, и Тамара Федоровна знала. Но молчали.
Потому что Кристина же «работает». На бумаге – работает. А я – нет.
И Кристина с удовольствием подпевала матери. Садилась рядом, крутила обручальное кольцо на пальце и говорила:
– Динк, ну правда. Я вот работаю. Устаю, конечно, но зато чувствую себя человеком.
Я смотрела на нее и думала – каким человеком ты себя чувствуешь? Ты сидишь в кабинете мужа и листаешь маркетплейс. Какая усталость? От чего ты устаешь – от перематывания ленты?
Но не говорила. Молчала. Потому что Руслан просил не ругаться с его родней. И потому что я сама верила – оно не стоит скандала. Перетерпится.
Не перетерпелось.
***
Когда я забеременела Степой, стало чуть легче. Тамара Федоровна переключилась на советы по беременности, на имена, на коляски. Про работу почти не вспоминала. Я выдохнула. Подумала – ну вот, родится ребенок, она увидит, сколько у меня дел, и отстанет.
Степа родился крикливым, с копной темных волос – весь в Руслана. Первые месяцы я не спала, не ела толком, ходила в одном и том же халате и считала, что если к вечеру мне удалось принять душ – это уже победа. Руслан помогал как мог – вставал по ночам, менял подгузники, укачивал. Но к восьми утра уезжал на работу. И я оставалась одна. С младенцем, с горой белья, с посудой в раковине и с ощущением, что день тянется вечность.
Тамара Федоровна молчала. Целых четыре месяца. А на пятый пришла, посмотрела, как я укачиваю Степу, и сказала:
– Ну, ребенку уже полгода почти. Пора и о работе подумать.
Я даже не сразу поняла. О чем – о работе? Я о себе подумать не успеваю. О том, чтобы выспаться хотя бы четыре часа подряд.
– О работе пора подумать, – уточнила свекровь. – Ребенок же не каждую минуту на руках. Можно и дома что-то делать. В интернете вон сколько работы.
Я молча вышла в коридор. Прислонилась к стене. Степа на руках заворочался, захныкал. А у меня внутри все горело. Не от злости – от бессилия. Эта женщина видит, что я с ног валюсь, и говорит мне про работу в интернете. Что с ней не так? Или что не так со мной, раз я никак не могу до нее достучаться?
Руслан в тот вечер попытался поговорить с матерью. По телефону. Я слышала обрывки: «мам, ну хватит», «мы сами разберемся», «не лезь, пожалуйста». Но голос у него был такой, будто он извиняется. Не требует – просит. А Тамара Федоровна просьб не слышала. Она слышала только приказы.
Потом родилась Варя. Двухлетняя разница – я снова провалилась в бесконечный цикл из пеленок, бутылочек и детских истерик. Степа начал ревновать. Варя не спала по ночам. Руслан уезжал на работу в шесть и возвращался в восемь. Я крутилась одна. И к вечеру падала на кровать не раздеваясь, потому что сил хватало ровно на то, чтобы дойти от детской до спальни.
И вот тут – именно тут, когда я выматывалась так, что к вечеру не чувствовала собственных ног – Тамара Федоровна и Кристина снова взялись за свое.
Звонки. Каждую неделю. Иногда чаще.
– Дин, я тут слышала, в ту фирму на Лесной набирают без опыта. Может, сходишь?
– Дин, а ты не думала курьером? График свободный. Ну или на склад куда, у меня подруга так по десять тысяч за смену зарабатывают. Знаешь ли, десятка на дороге не валяется.
– Дин, вот Алена – помнишь Алену? – она через полгода после родов уже вышла. И ничего. Справляется.
Каждый раз – новое имя. Новая «Алена». Новая история про какую-то неизвестную мне, но очень правильную женщину, которая и работает, и детей растит, и в зал ходит, и выглядит на двадцать пять. Я слушала эти истории и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не обида даже. Усталость. Тяжелая, глухая усталость от того, что ты никогда не будешь достаточно хороша для этих людей.
Неужели это никогда не закончится? Неужели я до конца жизни буду выслушивать одно и то же – кто где работает, кто сколько зарабатывает, кто какой молодец? А я – вечно в роли той, которая недотягивает?
Руслан видел. Он же не слепой. Но делал вид, что не замечает. Или старался сгладить. Приезжали к свекрови – он быстро менял тему, если Тамара начинала заводиться. Иногда шутил. Иногда уводил меня в другую комнату под предлогом – «пойдем, покажешь маме фотки из отпуска». Но ни разу – ни одного раза – он не сказал матери: хватит. Не «мам, ну пожалуйста», а именно – хватит.
Я не злилась на него. Точнее, злилась, но понимала. Он рос с этой женщиной. Она его кормила, одевала, тащила одна после развода с отцом Руслана. Тамара Федоровна действительно отпахала. Это правда. Она действительно вырастила двоих. Это тоже правда.
Но ее правда не была моей правдой. И вот этого она понять не могла.
***
Варе исполнился год, когда я впервые подумала – а может, и правда? Не потому что свекровь сказала. А потому что я сама начала чувствовать, что мне нужно что-то еще. Что-то кроме каш, прогулок и мультиков.
Это было странное ощущение. Как будто внутри меня проснулось что-то, что спало все эти годы. Не голод – скорее любопытство. Что я могу? Кто я вообще – кроме жены и матери? Есть ли во мне что-то такое, что принадлежит только мне?
Дети росли. Степа уже ходил в садик. Варя начинала лепетать первые слова. У меня появилось время. Не много – часа три-четыре в день, пока Степа в саду, а Варя спит. Но появилось.
И я стала думать. Не о том, что скажет Тамара Федоровна. О себе. Чего я хочу? Что мне интересно? Что я вообще умею?
Ответ нашелся случайно. Подруга скинула ссылку на курсы по наращиванию ресниц. Я открыла, полистала. Красивые работы, отзывы девочек – «вложилась тридцать тысяч, окупила за первый месяц». Подумала – почему бы и нет?
Руслану сказала в тот же вечер. Дети уснули, мы сидели на кухне, он пил чай, я крутила телефон в руках.
– Хочу попробовать, – сказала я и показала рекламку. – Не знаю, понравится или нет. Но хочу.
Он посмотрел. Долго. Перелистал отзывы. А потом улыбнулся:
– Давай. Только маме пока не говори.
Я даже засмеялась. Он и сам понимал, что будет. Стоит Тамаре Федоровне узнать – и понеслось. Или «зачем деньги выбрасывать», или «лучше бы на бухгалтера выучилась», или еще что-нибудь. Она бы нашла к чему придраться. Она всегда находила.
– Не скажу, – пообещала я. – Пока не разберусь, нравится мне это или нет.
Курсы были по субботам. Руслан оставался с детьми. Я ехала через весь город в маленькую студию на третьем этаже бизнес-центра, садилась за стол и три часа подряд работала пинцетом на тренировочном манекене. Потом на живых моделях. Потом – на первых клиентках, которые приходили бесплатно, просто чтобы дать новичку потренироваться.
Мне нравилось. По-настоящему. Нравилось, как тонкие ресницы ложатся одна к одной. Нравилось, что руки не дрожат – а ведь могли бы, с моим-то вечным недосыпом. Нравилось, как девочки открывают глаза после процедуры и не могут перестать улыбаться. Я делала что-то красивое. Что-то, от чего у людей поднималось настроение. И от этого мое настроение поднималось тоже.
Преподавательница говорила – у тебя легкая рука. Клиентки не чувствуют дискомфорта. Это не каждому дано, это или есть или нет. У тебя – есть.
Я шла после занятий к машине и ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Давно со мной такого не было.
Через два месяца я взяла первую платную клиентку. Через три – у меня была запись на неделю вперед. Работала дома, в маленькой комнате, которую мы с Русланом переоборудовали из кладовки. Кушетка, лампа, стерилизатор, стеллаж с материалами. Клиентки приходили, пока Степа в саду, а Варя спала или играла в соседней комнате.
Деньги были небольшие. Но они были мои. Первые за пять лет – мои собственные деньги, которые я заработала сама. Не Руслан дал. Не из семейного бюджета. Мои. Я купила себе крем, который давно хотела, – просто так, не спрашивая ни у кого. И это ощущение – что могу – было дороже самого крема.
Руслан гордился. Тихо, по-своему – он не говорил красивых слов, просто однажды принес мне новую лампу, дорогую, профессиональную. Поставил на кушетку и сказал:
– Раз уж ты теперь бизнесвумен.
Я кинула в него подушкой. Мы оба рассмеялись. Давно не смеялись так – легко, без тяжести, без того чувства, что на нас кто-то давит.
Но Тамара Федоровна не знала. Ни она, ни Кристина. Когда мы приезжали к свекрови по воскресеньям, я молчала. Руслан молчал. Тамара по привычке подкидывала свои вакансии, Кристина подпевала. Я кивала. И думала: вот вы бы знали.
Но рано. Не готова.
Почему не готова? Потому что знала – Тамара Федоровна не обрадуется. Не потому что работа плохая. А потому что она не обрадуется ничему, что я сделаю сама, без ее указки. Ей нужно было не чтобы я работала. Ей нужно было, чтобы я подчинилась.
Я поняла это не сразу. Долго убеждала себя – она просто из другого поколения, она так воспитана, она не со зла. Но факты складывались в одну картину. Пять лет она твердила: иди работай. И вот я работаю. Обрадуется она? Нет. Я уже знала, что нет.
***
Узнала она в апреле. Через знакомую. От сестры моей клиентки. У нас район небольшой – все друг друга знают. Кто-то кому-то сказал, та – своей сестре, сестра – свекрови. Обычная история.
Мы приехали в воскресенье, как всегда. Руслан с детьми, я с пирогом. Зашли, разулись. Степа побежал к бабушке. Варя заплакала – она всегда плакала в чужих квартирах первые пять минут, пока не привыкнет.
Тамара Федоровна стояла на кухне. Руки скрещены на груди. Фартук не надет – значит, не готовила. Я сразу почувствовала: что-то не так. Воздух на этой кухне как будто загустел.
– Слышала, ты теперь ресницы шлепаешь? – сказала она вместо «здравствуйте».
Внутри меня все оборвалось. Не от слов – от тона. От этого «шлепаешь». Будто я не работаю, а балуюсь. Будто это не профессия, а детская забава.
Я поставила пирог на стол. Выпрямила спину. Посмотрела ей в глаза.
– Да, – сказала я. – Наращиваю ресницы. И мне это, представьте, нравится.
Тамара Федоровна хмыкнула. Презрительно, коротко. Повернулась к раковине, открыла воду, начала мыть чашку. Говорила, не оборачиваясь. Чеканный голос отражался от кафеля:
– У Кузнецовых сноха – главный бухгалтер. У Шориных – врач, терапевт. У Лешки с третьего этажа жена – учительница в гимназии. А моя сноха – ресницы клеит. Обслужница из сферы услуг. Людям прислуживает.
Каждое слово – как камень. Тяжелый, холодный. Она бросала их, не оборачиваясь, и каждый попадал точно в цель.
Кристина сидела за столом. Крутила кольцо на пальце и кивала. Ждала своей очереди. Дождалась.
– Мам права, – сказала она. – Дин, ну ты сама подумай. Ресницы – это же несерьезно. Это же даже не профессия. Еще бы ногти пилить начала.
Я стояла и смотрела на них. На Тамару Федоровну, которая драила чашку с такой силой, будто хотела стереть рисунок. На Кристину в дорогом свитере, который сидел мешковато – она покупала вещи по цене, а не по размеру. На эту кухню, где я пять лет кивала, соглашалась и терпела.
Пять лет. Пять лет я слушала – иди работай, иди работай, иди работай. Пять лет они считали, что я тунеядка. Что я пользуюсь их Русланом. Что я нахлебница.
Я пошла работать. Нашла то, что мне нравится. Зарабатываю. Клиентки приходят повторно. Оставляют отзывы. Рекомендуют подругам. И я счастлива. Впервые за эти годы я чувствую, что делаю что-то по-настоящему свое.
И что? «Обслужница из сферы услуг»
Что-то внутри меня щелкнуло. Как выключатель. Как замок, который захлопнулся и больше не откроется.
– Тамара Федоровна, – сказала я. Спокойно. Ровно. Без крика. – Вы пять лет говорили мне, что я должна работать. Каждый раз. Каждое воскресенье. Каждый звонок. Пять лет подряд вы говорили, что я сижу на шее вашего сына. Я пошла и работаю. А теперь оказывается, что работа недостаточно хорошая. Недостаточно статусная. Недостаточно солидная для вашей семьи.
Свекровь обернулась.
– Знаете, что я поняла? – продолжила я. – Дело не в работе. Вам не нужно, чтобы я работала. Вам нужно, чтобы я чувствовала себя виноватой. Чтобы я постоянно оправдывалась. Чтобы я знала свое место. Чтобы я была удобной.
– Ты голос-то не повышай, – начала Тамара Федоровна. Губы сжались в ниточку.
– Я не повышаю. Я говорю вам то, что должна была сказать пять лет назад. Моей ноги больше не будет в этом доме.
Пауза. Тишина. Только вода в раковине.
– Я собираю детей и ухожу, – сказала я. – Руслан – как хочешь.
Кристина вскочила:
– Дина, ты вообще?! Ты не имеешь права так разговаривать!
Я посмотрела на нее. На эту двадцатишестилетнюю девочку, которая сидела в офисе мужа для галочки и учила меня жить. Которая ни дня в жизни не работала по-настоящему. Которая понятия не имеет, что такое встать в шесть утра к плачущему ребенку, потому что муж уже уехал, а ты одна – и на тебе все.
– Кристин, – сказала я тихо. – Ты ведь тоже это знаешь. Что ты не работаешь. Что «администратор» – это галочка для мамы. Что ты целыми днями листаешь телефон и тратишь деньги мужа. Так чем ты лучше меня? Чем?
Кристина покраснела. Открыла рот – и закрыла. Сказать было нечего.
Я вышла из кухни. Подхватила Варю – та всхлипывала на диване. Степа стоял в коридоре и смотрел на меня большими глазами. Я присела к нему, погладила по голове:
– Степушка, мы поедем домой. Бабушка устала.
– А папа?
– Папа сейчас придет.
Руслан вышел через минуту. Я слышала, как он говорил матери – быстро, жестко, как никогда раньше:
– Мам, вы с Кристиной переходите все границы. Каждый раз одно и то же. Она работает, зарабатывает, детей растит – чего еще вам от нее нужно? Вы хоть понимаете, что делаете?
И Тамара Федоровна молчала. Впервые за пять лет – молчала. Потому что одно дело, когда мягко просят. И совсем другое – когда сын говорит всерьез.
А потом, в машине, он повернулся ко мне и сказал:
– Ты тоже могла бы помягче. Она же мать.
Я откинулась на спинку сиденья. Закрыла глаза. Степа на заднем сиденье рассматривал что-то в окне. Варя сопела в автокресле. А я думала – ну конечно. Конечно, и тут. Он отчитал мать, отчитал жену. Встал ровно посередине. И остался удобным для всех. Или, точнее, неудобным для всех одинаково.
– Руслан, – сказала я, не открывая глаз. – Я пять лет молчала. Кивала, улыбалась, терпела. Знаешь, к чему это привело? Ни к чему. Они не остановились. Только обнаглели.
Он молчал. Вел машину.
– Я не поеду к ней, – сказала я. – Ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Не поеду. И если ты хочешь возить детей – вози. Я не запрещаю. Но без меня.
Он кивнул. Не спорил. Может, наконец, понял. А может, просто устал спорить.
***
Прошло два месяца. Каждое воскресенье – одно и то же. Руслан собирает детей, пакует перекусы, проверяет, не забыл ли Степа любимые машинки. Грузит Варю в автокресло. Уезжает к матери. На три-четыре часа.
А я остаюсь дома. Одна.
И знаете что? Это лучшие четыре часа моей недели.
Я наливаю кофе. Настоящий, зерновой – тот самый, который Руслан привез из командировки и который я берегу для особых случаев. Только по воскресеньям. Только для себя. Сажусь на кухне. Тишина. Никто не плачет, не кричит, не зовет, не требует. Просто тишина.
Иногда читаю. Иногда включаю фильм – тот, который хочу я, а не про машинки и принцесс. Иногда делаю маску для лица и хожу по квартире как привидение, пугая кота. Иногда просто сижу и смотрю в окно.
Руслан звонит из машины после каждого визита: «Мама спрашивала про тебя». Я отвечаю: «Передавай привет». Коротко, спокойно. Без обид, без объяснений. Привет – и все.
Тамара Федоровна, говорят, притихла. Кристина тоже. Руслан рассказывает – мать накрывает стол, возится с внуками, гуляет с ними во дворе. Про меня не спрашивает. Точнее, спрашивает – но одним словом. «Как Дина?» Руслан отвечает: «Нормально». И тема закрывается.
Может, она обижена. Может, злится. Может, даже скучает – по-своему. Я не знаю. И – удивительно – мне не так уж важно это знать. Не потому что мне все равно. А потому что я, наконец, перестала измерять свою ценность ее одобрением.
Клиентки идут. Я купила вторую лампу. Думаю арендовать маленький кабинет ближе к центру – если дело пойдет так и дальше, из кладовки надо перебираться. Руслан сказал – давай посчитаем, может потянем. И мы сели вечером и считали. Вместе. Как тогда, пять лет назад, когда решали, как нам жить.
Степа на днях нарисовал картинку. Я – в центре, с большими руками и маленькой головой, как рисуют все четырехлетки. Рядом – девочка с длинными ресницами. «Это мамина тетя», – объяснил он. Клиентка. Я повесила рисунок на холодильник. И каждый раз, когда смотрю на него, улыбаюсь.
А Варя просто лезет ко мне на колени каждый раз, когда я сажусь за кушетку. Ей два года. Ей все равно, работаю я или нет. Ей нужна мама. Просто мама.
Иногда, в тишине воскресного утра, я вспоминаю тот голос. Чеканный, громкий, привыкший перекрикивать станки. «На шее моего сына просидеть» И усмехаюсь. Потому что теперь я точно знаю – на шее сидела не я.
На моей шее пять лет сидело чужое мнение о том, какой должна быть моя жизнь. Чужие слова. Чужие оценки. Чужое «а вот у Кузнецовых».
Я его сняла. Аккуратно, без истерики, без хлопанья дверями. Просто однажды решила – хватит.
Кофе остывает. Солнце ползет по столу. За окном воскресенье. Тихое, мое, ничье больше.
Самое лучшее воскресенье.
Не забудьте подписаться на ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+!