- "Чтобы выслужиться и выдвинуться, разные чины проявляют иногда кипучую деятельность, которая на бумаге кажется грандиозной, а в действительности близка к нулю".
- "Прикрываясь героизмом нескольких действительных героев, тьма бездарностей и лентяев превратили до-Цусимский флот в огромного паразита казны".
17 июня 1912 г.
Мне прислали небольшую книжку захватывающего интереса: «На подводной лодке» г. Эмте. (На подводной лодке. Из дневника участника минувшей войны. Москва. 1912 г. Ц. 80к.)
Всё, что касается открывающихся волшебных будущностей воздушного и подводного плавания—читается теперь как роман, а в этих двух областях каждый день приносит что-нибудь новое и часто—поразительное. Как вам показались, например, две вчерашние новости, о которых сообщают газеты? Даже, если хотите, три сногсшибательных новости.
Некто Чажай в Вене с двумя пассажирами и грузом в четыре пуда песку поднялся на высоту выше трёх вёрст.
Вторая новость: Англичанин, барон Ропп, изобрёл невидимый дирижабль. Благодаря зеркальной поверхности (из металла хрома) уже на высоте 357 сажен дирижабль становится «совершенно невидимым», а также будет снабжён специальными аппаратами-глушителями для моторов.
Третья новость: «В Вашингтоне, на биплане, державшемся на высоте 300 метров, испытывали новую пушку, предназначенную для военных аэропланов». Генерал, заведовавший опытами, заявил, что он «совершенно ими удовлетворён». Он полагает, что новое оружие в сотни раз увеличит боевую ценность аэропланов.
Не знаю, как вас, читатель,—меня помимо материальных результатов воздухоплавания трогает и восхищает эта чудесная способность западных народов—не останавливаться в поисках, идти всё дальше и дальше вглубь бесконечного неведомого. Как это блистательно в смысле отваги, как юношески-красиво!
Мне припоминается древний миф о двух братьях—Прометее и Эпиметее. Один глядел вперёд, другой—назад. Один верил в неисследимое будущее, другой был прикован к прошлому. Один—вызывая на себя гнев и месть всесильного отца богов, всё-таки похищает божественную силу огня и дарит её земному роду. Другой... Но вы знаете, чем разрешился миф и кто, кроме бессмертия, приобрёл вечную благодарность людей. Дух Прометея не умирает в благородных расах. Гордая похвальба демона: «Я опущусь на дно морское, я поднимусь за облака» стала уже реальностью, доступной для самых обыкновенных смертных.
Но вернёмтесь к крайне интересной книжке г. Эмте. Под этим псевдонимом скрывается моряк, мне лично не известный, но очевидно молодой и благородного настроения. В пользу его говорит тот факт, что в начале прошлой войны, не имея понятия о подводном плавании, он выпросился идти на подводной лодке тогдашнего, крайне несовершенного образца, когда столько шансов было погибнуть под водой, не видав неприятеля.
Дневник г. Эмте относится к вдвойне интересной эпохе. Читая его, вы ещё раз понимаете, что такое была прошлая война, и почему с таким странным недоверием относится нынешнее морское министерство к подводному контр-флоту. Случается, после кораблекрушения к берегу, населённому дикарями, прибьёт волною разные хитрые инструменты—хронометры, зрительные трубы, компасы. И дикари, повертев так и этак инструменты, уверенно решают, что они совершенно бесполезны. Западной цивилизацией прибило на наш берег идею подводного плавания и даже несколько лодок, способных взрывать корабли.
Петербургские моряки, сидевшие под шпицем, немало лет до войны вертели подводные лодки так и этак и, не умея овладеть ими, решили, что это вздор. Главный заведывающий лодками, когда его просили прибавить содержание офицерам подводного плавания, махнул рукой: «Прибавить можно,—всё равно все перетонут!» Но так рассуждали старые моряки, зимующие под шпицем. Благородная же флотская молодёжь, одержимая прометеевым духом, сделала чудо.
«Если наши пионеры подводного плавания,—говорит г. Эмте,—лишённые возможности принять горячее участие в серьёзных активных против врага выступлениях, не избавили наш флот от разгрома, то во всяком случае они сделали неизмеримо больше, чем от них имели основание требовать,—они спасли Владивосток от нашествия сначала флота Камимуры, который после прибытия лодок во Владивостокский порт уже не осмеливался показаться в заливе Петра Великого, а затем, после Цусимы, от появления всего японского флота адмирала Того»...
Вот мнение моряка-специалиста, выстраданное большою и опасною работой на подводных лодках, а не высиженное на мягком штабном кресле. Но если в таком деле даже один призрак подводной силы спас Владивосток от разгрома, то как же оценить преступное непонимание тогдашним морским начальством колоссальной важности нового оружия? Как же оценить то, что подводные лодки не были отосланы в Порт-Артур? О, Боже мой, Боже мой!
Из книжки г. Эмта вы узнаете, что, несмотря на десятки лет испытаний,—первая подводная лодка у нас была спущена только накануне объявления войны. Подогнали-таки «неготовность» до дня разгрома!
Узнаем также, что «Германия в период нашей войны передала России одну из своих лучших подводных лодок». Поступок дружественный, один из целого ряда напоминающих пословицу: «Друзья познаются в несчастии». Не Англия передала нам свои лучшие лодки, и не союзная Франция, а та самая Германия, против которой будто бы нам нужен теперь наступательный флот. Но это говорится мимоходом. Едва ли помогло бы делу, если бы Германия и Англия уступили нам все свои лучшие лодки. С ними у нас почти никто не умел обращаться. За день до прибытия г. Эмте во Владивосток там разыгралась драма: затонула подводная лодка, и по следующей простой причине. На лодке полагалось 12 человек команды, а на неё начальство посадило «для практики» 37 человек. Погружение начали с открытой крышкой. В итоге 25 погибших.
Иллюстрациями бездарности и небрежности тогдашнего начальства полна вся книга г. Эмте. Несмотря на то, что на каждую лодку ассигновано было по 400 т.р, а завод израсходовал пока только по 250 т.р., они, проектированные на два больших мотора в 800 сил и один малый в 60 сил, снаряжались на войну только с одним этим последним, который имел постороннюю цель. Вместо трёх винтов приспособили к действию один. Поэтому, вместо 14—16 узлов ходу лодки могли идти лишь по 5-6 узлов. А эти лишило подводные лодки возможности идти на большие расстояния и искать врага. Как видите, умышленно лишили лодки полагавшихся двигателей и затем с презрением заявляли об их тихоходности. Кажется, из того же источника в морском ведомстве до сих пор держится мнение, что подводные лодки ходят пять узлов...
Купило морское ведомство один проект у Американца и послало офицера наблюдать за работою на лодках этого изобретателя. При отправке офицер не получил решительно никаких ни контрактов, ни условий постройки лодок, ни спецификаций, так что не мог предъявить Американцам никаких требований. Хорош наблюдатель, не правда ли? Но он, очевидно, был послан «для проформы», как для проформы же производилась, по-видимому, и сама постройка.
«Американец,—замечает г. Эмте,—прекрасно был знаком со всеми традициями морского ведомства», и представил такой заказ: «На только что прибывшей лодке задний деревянный киль не защищён с боков железом, а поставлена просто деревянная болванка, плохо обтёсанная, которая при самом лёгком прикосновении ко дну отлетит и вырвет с собою болты. На этой лодке с правого борта в двух, с левого борта в трёх местах швы текли... На некоторых лодках, могущих дать течь, швы заливались просто асфальтом» и пр., и пр.
Дальше, кажется, в преступном подлоге идти было нельзя. Офицер донёс по начальству. Назначили комиссию. Она удостоверила вопиющие недостатки, но исправлены они не были. Так хорошо обеспечил Американец свои интересы в Петербурге... При спуске этой лодки на воду, «в носовой части швы так текли, что её пришлось держать на кране два часа, пока швы и недостающую заклёпку забили щепками»...
Скажите,—разве это не похоже на обращение дикарей с выброшенным волной хронометром? И за каждую такую лодку наше мирское министерство обязалось по контракту уплатить американскому изобретателю по 500 тысяч рублей.
Г. Эмте делает страшное примечание (в книге, выпущенной в 1912 г.): «Последняя катастрофа с подводной лодкой в С.-Петербурге показывает, что Американец-строитель, по-видимому, и ныне столь же старательно поставляет для русского флота подводные лодки». Выяснено ли это обстоятельство теми гг. народными представителями, которые с чужих слов недавно хаяли подводный контр-флот? Если он у нас плох, то почему он только у нас плох? И если будущие дредноуты станут строить на манер подводных лодок, забивая щели щепками или замазывая их асфальтом (вспомните «Гангут»), то очень ли страшный выйдет у нас наступательный флот?
Как они шли на войну.
«Лодка,—пишет командир её, г. Эмте,—идёт на войну совершенно не испытанной. Я имею мужество идти командиром подводной лодки, не обладая буквально никакой практикой—ни подводного плавания, ни стрельбы минами». Лодки отправлялись на войну не потому, чтобы у нас верили в их действительность, а «нужен был известный «номер», о нём должно быть доложено кому-то, будут телеграммы» .
Г. Эмте прозрачно намекает на крайне распространённое в наших ведомствах обороны (да, вероятно, и во всех ведомствах) отвратительное явление, называемое втираньем очков начальству. Чтобы выслужиться и выдвинуться, разные чины проявляют иногда кипучую деятельность, которая на бумаге кажется грандиозной, а в действительности близка к нулю.
Перед прошлой войной, правда, у нас не закладывали броненосцев на воздухе, но зато втыкали вешки на месте будущих фортов и доносили о неприступности крепости. Отправляли на Восток подводные лодки и доносили с треском об их прибытии, а мины для этих лодок задерживали но нескольку месяцев. В результате подводные лодки, в ожидании мин, охотились за оленями... Покупали секреты лодок за дорогую цену—и свободно допускали к ним иностранцев.
Необыкновенно интересны страницы книжки, посвящённые описанию подводной жизни лодок, ужасным приключениям на дне (однажды, например, лодку засосало илом), тем минутам, когда лодка бывала на волосок от гибели.
Книжка г. Эмте бросает зловещий свет на некоторые катастрофы последней войны. Накануне генерального боя лучший наш крейсер вернулся с большой минной пробоиной. Стыдно сказать, пишет г. Эмте, с этим крейсером, в эту войну побившим рекорд на число пробоин от мин и камней,—это уже пятая катастрофа... Заделка последней пробоины на этом крейсере обошлось казне ни много ни мало в 340221 рубль—стоимость целого контр-миноносца...
Другой крейсер в единственном сухом доке уже около 10 месяцев чинился от своей пробоины, потребовав колоссальных средств. «Крейсер этот в самом начале войны налетел на камни возле самого порта и в течение всей войны не принимал уже никакого участия, хотя порт имел полную возможность быстро исправить его».
Загадочные слова, позволяющие предполагать в них чудовищный смысл! После войны, опозорившей Россию, у нас всё забыли, забыли даже назначить судебное расследование тех загадочных и сомнительных явлений, которые разыгрывались у нас как бы под диктовку неприятеля.
Прикрываясь героизмом нескольких действительных героев, тьма бездарностей и лентяев превратили до-Цусимский флот в огромного паразита казны. Вся Россия ахнула, когда флот забунтовал, но выяснены ли причины этого удивительного факта? Г. Эмте бросает и на него некоторый свет.
Руководители нашей морской силы упорно держались за свои места, не желая сознаться в своей неспособности: «Путём взваливанья ни к чему и никому не нужных обязанностей, путём несения пустой и неинтересной службы на военном корабле, каковой они постарались её сделать... нежеланием чем-нибудь скрасить бедную жизнь экипажа в часы его досуга; дурными примерами, исходящими из кают-компании, игнорированием самых элементарных жизненных запросов команды,—они довели в конце концов весь наш личный состав до такого распада, что сами офицеры как от чумы бежали от своих подчинённых, как только попадали с ними на берег. В каждом иностранном порту, где только экипажи наших судов спускались на берег, приходилось краснеть за безобразное их поведение, приходилось скрывать свою неловкость (перед иностранцами), когда за несколько часов «гулянья» команды на наших шлюпках росли кучи из её «трупов». Это—в мирное время...
Сказать кстати, о пьяном одичании нашей команды, о ненужном спаивании её казённой водкой ежедневно, я писал уже лет 25 назад—и совершенно бесполезно. Всё дурное во флоте стоит на мёртвых якорях, хорошее же продвигается с необыкновенным трудом. Почему?
Мне кажется, главным образом, вследствие невысокого уровня морской офицерской среды. Послушаем, что говорит г. Эмте, сам флотский офицер. «Начиная с корпуса, откуда немало выходило, так сказать, «по шпаргалке», под руководством допотопных преподавателей, которые держались только потому, что их питомцами являлись и министры, и бездарных воспитателей, которые шли в корпус только потому, что признавались негодными для службы на корабле,—и далее, уже на пути офицера, служба для многих из них представлялась или сплошной весёлой и пьяной кампанией, или в лучшем случае, только средством для достижения чинов».
В то время, как на иностранных флотах офицеры непрерывно учатся, «разве наши моряки,—восклицает г. Эмте,—стремились хоть сколько-нибудь пополнить эту сокровищницу знания, разве они не заботились исключительно о таком плавании и таких стоянках, которые не мешали бы только весёлой и бесшабашной жизни кают-компании... А сколько талантливого и способного спивалось в кают-компаниях наших кораблей?!»
Вот голос отчаяния молодого, героически настроенного моряка понаблюдавшего, что такое флот наш в критическую минуту, когда родина нуждалась в его защите.
Флот начал разлагаться задолго до войны. Внимательный историк может быть с удивлением откроет, что со смертью Петра Великого не было эпохи, когда бы флот наш не разлагался. Императрица Екатерина II сказала, что у нас «нет ни флота, ни моряков, и военные корабли походят на голландских рыбаков, выходящих на ловлю сельдей». А это была эпоха, отмеченная ещё кое-какими победами. В течение целого ряда лет царствований флот прятался во время войн за крепостями, а когда семь лет тому назад его послали, наконец, в бой, он сдался, бежал или шёл на дно...
Неужели правительство не замечало крайне печального состояния флота до Цусимы? Замечало, конечно, и делало все усилия поправить дело,—даже более героические усилия, нежели те, которые приписываются И.К.Григоровичу (Ива́н Константи́нович Григоро́вич (1853 —1930) — русский военно-морской и государственный деятель, адмирал (27 сентября 1911), генерал-адъютант (6 декабря 1912), последний морской министр Российской империи (1911—1917).
К сожалению, чем радикальнее предпринималась мера, тем она оказывалась ошибочней.
«Закон о цензе,—говорит г. Эмте,—уже добил флот, уравняв бездарность с талантливостью, и сделал из корабля какую-то гостиницу, где каждый чувствовал только временное своё пребывание, где не имелось ни общности интересов, ни намёка на общую солидарную работу, ни пожелания сродниться с своим кораблём. Тем, кому был нужен ценз для быстрого движения, приобретали его и без плавания, по приказу. Отдавался только приказ о зачислении такого-то на такое-то судно, и счастливое «плавание» для такого офицера начиналось, хотя нога его и не ступала другой раз даже на палубу этого корабля, а офицер в это время отдыхал где-нибудь в отпуску за границей. И вот из таких «цензовиков» в конце концов мы видим уже и руководителей, самых бездарных, самых беспомощных, самых нерешительных в нужную минуту, каких только могла дать такая система».
Г. Эмте рассказывает ряд поразительных примеров того, как вообще отстала вся эта плеяда наших руководителей, «заслуженных» адмиралов в самых даже элементарных основах от всего современного в морском деле. Но об этом побеседуем в следующий раз. Книжка г. Эмте заслуживает быть прочитанной всеми. Это честный голос, голос неподкупной правды, голос, предостерегающий Отечество от больших опасностей.