Санкт-Петербург встретил Варю дождём — не злым, не порывистым, а каким-то усталым, бесконечным, как будто город давно уже не ждал хорошей погоды и просто существовал. Она приехала в октябре, получив место младшего научного сотрудника в Ботаническом институте, и первые две недели жила в гостинице, пока не нашла комнату в коммунальной квартире на Петроградской стороне — в старом доме постройки начала века, с лепниной над парадной, с широкими подоконниками и высокими потолками, которые поглощали свет и звук с одинаковой невозмутимостью.
Комната досталась ей после пожилой соседки, которая переехала к дочери. Хозяйка квартиры, женщина лет шестидесяти по имени Галина Борисовна, провела Варю внутрь, показала скрипящий паркет, изразцовую печь, которая уже не топилась, и встроенный шкаф у стены, сказав мимоходом: «Там что-то осталось от прежних жильцов, я не разбиралась, вы уж сами». Варя кивнула, не придав этому значения. Тогда ещё не придала.
Шкаф она открыла в первый же вечер — и обнаружила внутри, на верхней полке, несколько стопок старых журналов, пустую жестяную коробку из-под чая и пыль, которой, казалось, было лет сто. Большего она в тот день не нашла. Разобрала чемодан, поставила на подоконник горшок с фикусом, купленным по дороге, легла спать и почти сразу уснула — городской шум за окном убаюкивал неожиданно хорошо.
Первый сон она помнила плохо. Только — комната, эта же комната, но другая: светлее, что ли, и заставленная иначе. Стол у окна, на столе — бумага, какие-то склянки, стопки листов. И женщина, которая стоит спиной. Варя не успела разглядеть её лица — просто проснулась под серое ноябрьское утро и несколько минут лежала, глядя в потолок с ощущением, что забыла что-то важное.
Прошло недели полторы. Варя втянулась в работу, завела привычку пить кофе в маленькой кофейне на углу, открыла для себя букинистический на Большом проспекте. Квартира перестала быть чужой и тогда сон вернулся.
На этот раз Варя видела комнату дольше и отчётливей. Стол у окна был покрыт листами плотной бумаги, на которых лежали растения — высушенные, расправленные, приколотые тонкими булавками. Она знала, что это такое, — в институте она работала именно с подобным материалом. Гербарий. Женщина сидела за столом и что-то писала мелким аккуратным почерком, и Варя стояла чуть поодаль и смотрела, не решаясь подойти. Потом женщина обернулась.
Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы убраны наверх, выбившаяся прядь вдоль щеки. Лицо — внимательное, не красивое в обычном смысле слова, но из тех, которые не забываются: высокие скулы, прямой серьёзный взгляд, и при этом — ощущение, что она вот-вот улыбнётся, что улыбка у неё живёт где-то близко к поверхности, просто ждёт повода.
Она посмотрела на Варю совершенно спокойно — как смотрят на человека, которого знают, — и сказала:
— Вы тоже занимаетесь ботаникой.
Это была не столько вопрос, сколько утверждение — мягкое, почти домашнее. Варя хотела ответить, но проснулась.
Она долго сидела на кровати, обхватив колени руками. За окном было темно — ещё не рассвело. Фикус на подоконнике темнел неподвижным силуэтом. Варя думала, что сон был до странности тихим и простым, без той тревожной необъяснимости, которая обычно сопровождает чужие пространства. Наоборот — в нём было что-то домашнее. Что-то, что хотелось вернуть.
Она вернулась через десять дней — Варя уже начала ждать её, не отдавая себе в этом отчёта, замечая лишь, что в определённые вечера засыпает с каким-то тихим предвкушением, как перед интересной книгой.
— Меня зовут Соня, — сказала женщина в этот раз, будто они продолжали разговор, прерванный на полуслове. — Софья Андреевна Крылова.
Они сидели за одним столом, и перед Варей тоже лежали листы с гербарными образцами — незнакомые растения, некоторых она не могла опознать. Соня объясняла. Говорила о травах Карелии, о том, что ездила туда летом с экспедицией, что болотные виды особенно трудны в сборе — стебли хрупкие, теряют форму при сушке, — и при этом успевала поглядывать на Варю с той особенной внимательностью, с какой смотрят на собеседника, которого хотят лучше понять.
— Вы откуда приехали? — спросила она.
— Из Москвы, — ответила Варя, и это было первое, что она произнесла вслух во сне — и голос вышел слегка чужим, как бывает, когда давно не говорил.
Соня кивнула, как будто это объясняло что-то важное.
— Москва — шумный город, — сказала она без осуждения. — Петербург тише. Здесь думается лучше.
Варя проснулась с ощущением, что провела вечер в гостях у человека, которого давно знает, хотя по всем формальным признакам это было невозможно.
Так продолжалось несколько месяцев. Раз в неделю, иногда реже — сон приходил негромко, без предупреждения, и каждый раз они с Соней оказывались в этой комнате, которая во сне была одновременно той же самой и другой — без встроенного шкафа, с иными занавесками, с керосиновой лампой на столе вместо электрической. Они разговаривали.
Соня рассказывала о своей работе — она изучала флору Северо-Запада, составляла каталог видов, которые прежде не были должным образом описаны, и в этом была такая же сосредоточенная страсть, какую Варя привыкла видеть в себе. Рассказывала об институте — называла имена, которых Варя не знала, но которые произносила с той теплотой, с какой говорят о живых людях. Рассказывала о городе — о Неве в белые ночи, о рынке на Сытнинской площади, где летом торговали цветами, о том, что в этом доме хорошая акустика и по вечерам через стену слышно, как сосед играет на виолончели.
— У вас тоже слышно? — спросила Соня однажды.
— Нет, — сказала Варя. — Теперь — нет.
Соня посмотрела на неё чуть внимательнее, чем обычно, и промолчала. В этом молчании не было ничего тяжёлого — просто пауза человека, который понял что-то, не торопясь уточнять.
Варе нравилось в ней всё. Нравилось, как она держит карандаш — двумя пальцами, чуть наклонив руку. Нравилось, как смеётся, когда Варя рассказывала что-нибудь из институтской жизни, — тихо, почти про себя, но глаза при этом совершенно живые. Нравилась её привычка, перед тем как ответить на сложный вопрос, чуть прикрывать глаза, как будто смотрела на вопрос изнутри. Варя думала иногда — просыпаясь, уже в реальной своей комнате — что встреть она такого человека в жизни, это была бы дружба на годы. Может быть, на всю жизнь. Родственная душа — слово, которым она никогда не пользовалась всерьёз, потому что оно казалось ей немного выдуманным, — теперь вдруг обрело смысл, и смысл этот был вполне конкретным: вот так и выглядит, оказывается.
В феврале приснилось что-то другое — не разговор, а просто образ: Соня стоит у окна и смотрит на улицу, и на улице снег, и вид у неё такой, как бывает у человека, который ждёт чего-то, что уже не придёт. Она не обернулась. Варя стояла за её спиной и не нашла слов, а потом сон кончился, и несколько дней после Варя ходила с ощущением необъяснимой тревоги — тихой, фоновой, как далёкая гроза.
Потом сны возобновились — спокойные, разговорные, как прежде. Март. Апрель. Соня рассказывала о весенних видах, которые в Петербурге появляются позже, чем ждёшь, — ландыш, ветреница, медуница. Говорила, что у неё есть мечта — издать полный иллюстрированный атлас болотных растений Ленинградской области, что для этого нужно ещё две или три экспедиции. Варя слушала и думала: она издаст. У неё такое лицо, что она обязательно сделает то, что задумала.
Весной Варе не продлили контракт — сокращение, ничего личного, скучные административные обстоятельства. Она нашла место в Москве и в июне начала собирать вещи. Разбирала книжные полки, снимала с подоконника фикус, вынимала из шкафа одежду — и в самом дальнем углу нижней полки, за стопкой постельного белья, нашла то, чего не заметила в первый день: плоскую картонную папку, перевязанную шнурком, пожелтевшим настолько, что он рассыпа́лся под пальцами.
Внутри был гербарий.
Листы плотной бумаги, потемневшие по краям, с высушенными растениями, закреплёнными пожелтевшими полосками бумаги. Под каждым образцом — надпись мелким аккуратным почерком. Латинское название. Место сбора. Дата. Почерк — с лёгким наклоном, с характерным удлинённым «р» — Варя бы узнала его среди тысячи других.
Она перевернула папку. На обратной стороне, на внутреннем клапане, простым карандашом было написано имя владелицы. Написано давно — буквы едва читались, но она разобрала.
Крылова Софья Андреевна. 1901.
Варя медленно опустилась на пол — прямо там, среди незакрытых коробок и брошенной упаковочной бумаги — и долго сидела, держа папку в руках. В окно светило июньское солнце. Фикус на подоконнике тихо грелся на свету.
Она думала о том, что Соня умерла больше ста лет назад. Что атлас болотных растений, скорее всего, так и не был издан. Что та февральская тоска за окном — это, может быть, и было что-то такое, что не нуждается в объяснениях, но при этом совершенно реально: прощание, или просто — память о себе, которую человек оставляет в стенах, в воздухе, в старой папке на дальней полке шкафа.
Гербарий она взяла с собой. Не могла его оставить так же, как не оставляют письма человека, которому однажды стал близким. Уже в Москве она аккуратно расправила несколько листов под стеклом и повесила над рабочим столом. Болотный мирт. Ива низкая. Сабельник. Все с подписями: место, дата, рука.
Иногда, засыпая, Варя ещё ждала. Но Соня больше не приходила. Наверное, она сказала всё, что хотела сказать, и нашла, наконец, покой в том, что её работа лежит теперь не в пыльном шкафу, а на свету, и кто-то смотрит на неё и помнит.