Дождь лил стеной, превращая мир за лобовым стеклом моей старой верной «буханки» в размытую импрессионистскую акварель из серых, тёмно-зелёных и асфальтовых тонов. Дворники, скрипя, как несмазанные суставы старого солдата, отчаянно и монотонно боролись с потоками воды. Но с каждой минутой всё очевиднее проигрывали эту неравную битву.
Я вёл машину неспешно, с той глубокой, почти медитативной уверенностью, которая приходит после полумиллиона километров, намотанных не только на гладкие асфальтовые ленты федеральных трасс, но и на таёжные просеки, где само понятие «дорога» было скорее философской категорией, чем физическим объектом.
Мой УАЗ, мой верный боевой товарищ, прошедший со мной огонь, воду и как минимум три капитальных ремонта, урчал под капотом ровно, надёжно и басовито. Этот звук, смешиваясь с барабанной дробью дождя по металлической крыше, создавал внутри салона удивительное ощущение уюта и защищённости, словно в маленькой бронированной капсуле, плывущей сквозь бушующий мир.
Мне было шестьдесят пять. Всё, чего я хотел в этот промозглый сентябрьский вечер, — добраться до своего маленького домика на берегу лесного озера, растопить чугунную печь, услышать, как весело затрещат в ней поленья, и заварить крепкого, до черноты, чая с чабрецом и душицей. Тишина, покой и полное отсутствие людей — вот три главные ценности, которые я обрёл и научился ценить после того, как тридцать лет назад система решила, что я официально мёртв.
Руки, сжимавшие холодный потёртый пластик руля, были покрыты густой сетью морщин и старческих пигментных пятен, но хватка оставалась железной. Под старой брезентовой курткой, пахнущей дымом и лесом, скрывалось тело, которое давно просилось на покой, но память мышц, выкованная десятилетиями жесточайших тренировок на грани человеческих возможностей, никуда не делась. Она спала, как дремлющий в своей берлоге медведь-шатун. Но я знал, что разбудить этого зверя можно в одно мгновение, одним неверным движением, одним словом.
Взгляд в мутное зеркало заднего вида заставил меня недовольно нахмуриться. Из водяной пелены, словно из ниоткуда, вынырнули два хищных, слепящих глаза светодиодных фар. Они приближались с пугающей, безумной скоростью, нагло игнорируя знаки ограничения, сплошную линию разметки и элементарный здравый смысл. Огромный чёрный «Range Rover» последней модели, лощёный и агрессивный, нёсся так, будто за рулём сидел бессмертный полубог, которому плевать на законы физики и уголовного кодекса. Он прижался к моему заднему бамперу так близко, что я мог разглядеть капли дождя на его решётке радиатора, и принялся нервно, истерично моргать дальним светом, требуя, приказывая уступить.
Но уступать было некуда. Слева шёл плотный, нескончаемый поток тяжёлых фур, справа — мокрый, раскисший глинистый кювет, который мог засосать мою «буханку», как болото. Я не изменил скорости, продолжая двигаться в своём ряду с достоинством старого линкора.
За свою долгую, очень долгую жизнь я научился уступать дорогу только двум вещам — дуракам и горным лавинам. Этот водитель, очевидно, принадлежал к первой категории, но добровольно двигаться в кювет ради его спешки я не собирался. Я надеялся, что наглец поймёт тщетность своих попыток, сбросит скорость и дождётся окна для обгона. Но я катастрофически недооценил степень современного безумия, помноженную на абсолютное чувство полной безнаказанности.
Удар был внезапным, резким и жёстким, как выстрел из противотанкового ружья. Моя голова мотнулась вперёд, и только мгновенно сработавший рефлекс, заставивший напрячь мышцы шеи до состояния стальных тросов, спас мои шейные позвонки от перелома. Тяжёлый внедорожник ткнулся мне в задний борт, как разъярённый бык, пытаясь буквально выпихнуть меня с полосы. Моя «буханка» жалобно заскрипела, застонала всем своим железным нутром, колёса потеряли сцепление с залитым водой асфальтом.
Я выругался сквозь зубы, инстинктивно выкручивая руль в сторону заноса, пытаясь поймать машину, вернуть контроль. Но второй удар, на этот раз прицельный, в левое заднее крыло, стал фатальным. Мой верный УАЗ закрутило волчком, подбросило, как игрушечный, и с силой швырнуло на обочину. Мир за окном превратился в безумный, тошнотворный калейдоскоп из тёмной зелени, серого неба и летящих во все стороны комьев грязи.
Удар о землю был такой силы, что, казалось, рама треснула пополам, а двигатель вошёл в салон. Машина, перевернувшись через крышу, с оглушительным скрежетом металла и звоном бьющегося стекла рухнула в глубокий кювет. На одно бесконечное мгновение всё погасло, взорвавшись мириадами ярких искр перед глазами.
Затем вернулась звенящая, давящая на уши тишина, нарушаемая лишь зловещим шипением пробитого радиатора и мерным, безразличным стуком дождя по днищу, которое теперь стало моей крышей. Я висел на ремне безопасности вниз головой. По виску текла тёплая, липкая струйка крови, смешиваясь с дождевой водой, капавшей через разорванный уплотнитель двери. Но сознание было кристально ясным. Мозг, пережив шок, уже запустил стандартный протокол оценки боевых повреждений.
Руки, ноги двигаются. Рёбра болят, как проклятые, но дышать могу. Голова цела. Значит, боевая единица всё ещё функционирует, пусть и с некоторыми потерями. Я отстегнул ремень и, упершись ногами в помятый, прогнувшийся потолок, с трудом протиснулся через выбитое лобовое стекло наружу. Вдохнул полной грудью холодный, влажный воздух, пахнущий озоном, свежевспаханной землёй и тревогой.
В десяти метрах от меня, перегородив свою полосу движения, стоял виновник торжества. Из его приоткрытой водительской двери гремела какая-то дикая, лишённая мелодии и смысла музыка. Дверь распахнулась настежь, и на асфальт вывалился молодой парень, лет двадцати пяти на вид. Дорогой костюм от известного бренда, модная стрижка, лицо искажено гримасой злобы и вседозволенности. Расширенные, безумные зрачки и дёрганые, резкие движения не оставляли сомнений: он под действием каких-то мощных стимуляторов. Классический представитель современной золотой молодёжи, отпрыск, которому с самого рождения внушали, что весь мир — это его личная песочница, а все остальные люди — лишь обслуживающий персонал.
Его звали Глеб, и его совершенно не волновал перевёрнутый в кювете автомобиль и возможные жертвы внутри. Его волновала царапина на глянцевом бампере его драгоценного «Ровера». Он подбежал к передней части своей машины, с яростью пнул колесо и заорал в пустоту, так что на его тонкой шее вздулись вены:
— Ты что творишь, старый? Ты хоть знаешь, сколько стоит эта фара? Я тебя сейчас на ремни порежу!
Я медленно поднялся на ноги, отряхивая с куртки грязь и мелкие осколки стекла. Мой взгляд, тяжёлый и холодный, как гранитные плиты на мемориале «Павшим без вести», сфокусировался на этом истеричном щенке. Я не спешил отвечать. Я оценивал обстановку, как меня учили много лет назад. Отмечал детали, невидимые для обывателя.
Задние стёкла «Рейндж-Ровера» были затонированы наглухо, но от удара одна из задних дверей слегка приоткрылась. Внутреннее освещение салона выхватило из темноты то, что заставило моё старое сердце пропустить удар и заколотиться с новой силой. На заднем сиденье, скорчившись в неестественной, сломанной позе, лежала девушка. Её рот был заклеен широким серебристым скотчем, руки связаны за спиной толстыми пластиковыми стяжками. Её глаза, огромные и полные животного, нечеловеческого ужаса, смотрели прямо на меня.
В этот самый момент ситуация перестала быть рядовым дорожно-транспортным происшествием. Она мгновенно перешла в категорию боевой операции по спасению заложника и ликвидации особо опасной угрозы. Этот накачанный наркотиками мажор был не просто лихачом-беспредельщиком. Он был преступником, который только что с ужасом для себя понял, что у его грязного преступления появился нежелательный свидетель.
Глеб проследил за моим взглядом, и его лицо мгновенно изменилось. Злость сменилась испугом, а испуг — холодной, смертельной решимостью. Тайна, которую он вёз в багажнике своей роскошной жизни, была раскрыта. Он судорожно, неуклюже полез за пояс и выхватил пистолет. Чёрный ствол австрийского «Глока», дрожащий в его холеной руке, уставился мне прямо в грудь.
— Ты ничего не видел, — взвизгнул он, срываясь на высокий, почти женский фальцет. — Понял меня, дед? Ты помрешь здесь, и никто тебя никогда не найдёт. Ты просто исчезнешь.
Я даже не моргнул, глядя в чёрный зрачок ствола, обещавший быструю смерть. За свою жизнь я смотрел в дуло орудий куда более серьёзных калибров и каждый раз выходил из этих дуэлей победителем. Я медленно, подчёркнуто медленно поднял руки на уровень груди, показывая пустые ладони, — универсальный жест капитуляции. Но каждая мышца моего тела была напряжена, как сжатая до предела пружина, готовая к взрывному, молниеносному броску.
— Убери оружие, сынок, — сказал я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже немного устало. — Ты ещё не совершил непоправимого. Отпусти девушку, и мы разойдёмся, как будто ничего этого не было. Забудем про аварию, про всё.
Глеб нервно, дёргано рассмеялся. Этот смех был похож на тявканье шакала, который чувствует за своей спиной незримую поддержку целой стаи. Он свободной рукой достал последнюю модель смартфона. Не опуская пистолета, он набрал номер и включил громкую связь. Он хотел не просто убить меня, он хотел унизить меня перед смертью, получить отцовское одобрение и благословение на убийство.
— Папа, папа, тут проблемы! — закричал он в трубку, и в его голосе слышались нотки избалованного ребёнка, жалующегося на сломанную игрушку. — Какой-то дед на старом ведре меня подрезал. Мы разбились. Он видел, пап. Он видел, что у нас сзади. Что мне делать?
Из динамика телефона, усиленного громкой связью, раздался властный, грубый, пропитанный алкоголем и властью голос. Голос человека, привыкшего отдавать приказы и не встречать возражений. Человека, для которого чужая жизнь не стоила и выеденного яйца.
— Заткнись и не истери, — рявкнул он. — Кто он такой? Запиши номер его колымаги. Я пробью по всем базам. Если он видел груз, свидетелей быть не должно. Ты меня понял, Глеб? Кончай его и убирайтесь оттуда немедленно. Я пришлю санитаров, они всё почистят. Это приказ.
Глеб ухмыльнулся, почувствовав за своей спиной несокрушимую стену отцовской власти, которая позволяла ему творить любой беспредел. Сам Аркадий Петрович Замятин, заместитель главы всемогущей госкорпорации «Росгоргеология», только что дал ему официальную лицензию на убийство.
— Слышал, дед? — протянул он с кривой, торжествующей ухмылкой. — Папа сказал тебя кончить. Ты хоть знаешь, чей я сын? Ты знаешь, кого ты посмел задеть? Мой отец, Аркадий Замятин, он эту область в своём кулаке держит. А ты кто такой? Ты просто пыль под ногами.
Я сделал едва заметный, почти невидимый шаг вперёд. Моё лицо оставалось непроницаемым, как у статуи, но в глубине серых глаз загорелся тот самый холодный огонь, который, как я искренне думал, потух тридцать лет назад, когда я сдал дела, похоронил своё прошлое и ушёл в тень. Фамилию Замятин я знал очень хорошо. Сорок лет назад молодой и амбициозный сотрудник одного из смежных ведомств, лейтенант Аркадий Замятин, проходил у меня спецподготовку в закрытой школе при архиве. Он был умён, хитёр, исполнителен, но абсолютно беспринципен. Уже тогда в его молодых глазах я видел гниль, червоточину карьеризма и жадности, которая пожирала в нём всё человеческое.
Именно поэтому я лично вычеркнул его из списков кандидатов для работы в поле. И теперь пазл сложился. Ученик, предавший всё, чему его учили, ставший большим начальником, вырастил сына-чудовище, точную копию себя, только без тормозов.
— Дай мне телефон, — произнес я тихо, но так, что каждое слово упало в тишину, как тяжёлый камень в глубокий бездонный колодец.
Глеб опешил от такой наглости. Он ждал мольбы, слёз, унижения, но старик стоял перед ним прямо, как скала, и требовал телефон, словно имел на это полное и неоспоримое право.
— Ты оглох, старый! — заорал он, брызгая слюной и снова теряя контроль. — На колени! Встань передо мной на колени и моли о пощаде. Пап, скажи ему!
Голос Аркадия Замятина из динамика прозвучал раздражённо и нетерпеливо:
— Дай ему трубку, Глеб. Я хочу услышать, как этот смертник будет умолять, прежде чем ты нажмёшь на курок. Доставь мне это удовольствие.
Мажор с кривой, садистской ухмылкой протянул мне смартфон на вытянутой руке, не опуская пистолета, будучи абсолютно уверенным в своём полном превосходстве. Я медленно, без единого резкого движения, взял дорогой аппарат своей мозолистой, покрытой шрамами рукой. Шрамами, полученными в таких местах, которых нет ни на одной официальной карте мира. Я поднёс телефон к уху, слушая тяжёлое, пропитое дыхание человека на том конце провода. Человека, который когда-то давал присягу Родине, а стал торговцем живым товаром и заказным убийцей.
Тишина повисла над трассой. Даже дождь, казалось, затих, чтобы не пропустить те слова, которые должны были сейчас прозвучать. Я набрал в грудь воздуха и произнёс всего два слова, но вложил в них ту интонацию, тот особый, чуть скрипучий тембр, который был известен лишь очень узкому кругу посвящённых, имевших допуск к операциям с грифом особой важности. Я сказал ледяным, бесцветным, лишённым всяких эмоций тоном:
— Гранит слушает.
На том конце линии повисла тишина, которая была громче любого крика. Она длилась одну бесконечную, ледяную секунду, за которую в роскошном, отделанном карельской берёзой кабинете Аркадия Замятина рухнул весь его мир. «Гранит» — это был не просто позывной. Это был код доступа к самым тёмным, самым глубоким и самым охраняемым тайнам государства. Это был призрак прошлого, имя человека, который официально считался погибшим при исполнении, легенда, которой пугали молодых курсантов в закрытых академиях спецслужб. Хранитель архива, человек, знавший тектонические разломы не только в земной коре, но и в душах сильных мира сего.
Услышать этот голос для Замятина было всё равно, что получить чёрную метку от самой судьбы. Из динамика раздался звук, похожий на то, как кто-то подавился воздухом, а затем звон разбитого стекла. Очевидно, Замятин выронил свой стакан с дорогим восемнадцатилетним виски. А потом он закричал в трубку, и в его голосе больше не было ни капли властности, только животный, первобытный, всепоглощающий ужас:
— Гранит? Савелий Игнатьевич, это вы? Господи, это невозможно!
Глеб, видя и слыша реакцию отца, перестал ухмыляться. Его рука с пистолетом дрогнула. Он не мог понять, почему его всемогущий отец, перед которым трепетали министры и губернаторы, вдруг начал заикаться и дрожать, как осиновый лист, услышав голос какого-то деревенского деда.
— Пап, ты чего? — растерянно спросил он. — Валить его или нет?
Но Замятин его уже не слышал. Он слышал только оглушительный стук собственной крови в висках и понимал, что только что совершил самую страшную, самую фатальную ошибку в своей жизни — отправил собственного сына убивать своего бывшего наставника, самого опасного человека, которого когда-либо порождала система.
— Глеб, стой! Не смей стрелять! — заорал он в динамик так, что мембрана телефона едва не лопнула от перегрузки. — Брось пистолет! Немедленно брось пистолет! На колени! Встань перед ним на колени и моли о пощаде! Ты хоть знаешь, кого ты подрезал? Ты хоть понимаешь, на кого ты ствол поднял? Это Гранит. Это смерть. Беги от него, сынок, беги!
Но было уже поздно, слишком поздно. Услышав неприкрытую панику в голосе своего бывшего ученика, я понял, что фаза переговоров окончена и началась активная фаза операции по нейтрализации. В моих глазах не было ни жалости, ни злости, ни страха, только холодный, бесстрастный расчёт и чёткий, отработанный до автоматизма за десятилетия службы алгоритм действий. Я прекрасно знал, что через считаные минуты сюда прибудут головорезы Замятина, его личная служба безопасности, и у меня есть всего несколько мгновений, чтобы нейтрализовать непосредственную угрозу, спасти заложницу и подготовиться к следующему раунду.
Я перевёл взгляд с телефона на Глеба, и этот ублюдок впервые в своей никчёмной, прожигаемой жизни увидел, как на самом деле выглядит человек, который уже убил его в своих мыслях и теперь просто собирается привести приговор в исполнение.
Глеб, несмотря на отчаянные вопли отца, в панике, действуя на чистых рефлексах загнанного зверя, нажал на спусковой крючок. Но пуля ушла в серое, плачущее небо. Потому что я уже начал движение. Резкий, как удар хлыста, выпад вперёд. Невероятно быстрый для шестидесятипятилетнего старика удар ребром ладони по его запястью. Сухой, отчётливый хруст ломающейся лучевой кости потонул в его собственном, пронзительном, поросячьем визге боли. Пистолет, выбитый из ослабевшей руки, с металлическим лязгом проскользил по мокрому асфальту и остановился точно у носка моего стоптанного армейского ботинка.
Глеб рухнул на колени, прижимая повреждённую руку к груди, и с ужасом смотрел снизу вверх на старика, который за долю секунды превратился из беспомощной жертвы в безжалостного, эффективного охотника. Я не стал его добивать. Пока не стал. Он был лишь пешкой, глупым инструментом в руках своего отца. Я перешагнул через него, как через кучу мусора, и двинулся к «Рейндж-Роверу», где в тёмном салоне беззвучно плакала связанная девушка. Я знал, что главная битва ещё впереди, и в этой битве пленных брать не будут.
Я плавно, словно не чувствуя боли в ноющих от сырости суставах, опустился и подобрал трофейное оружие — австрийский «Глок-17». Надёжный, проверенный временем и десятками локальных войн смертоносный инструмент. В руках этого щенка он был просто дорогой игрушкой для запугивания, статусным аксессуаром, но в моих руках он вновь обрёл свою истинную, зловещую суть. Привычным, отточенным движением я проверил наличие патрона в патроннике, ощутив знакомую холодную тяжесть воронёной стали в ладони. Моё тело, словно машина времени, мгновенно вернулось на сорок лет назад, в те далёкие дни, когда цена одной-единственной ошибки измерялась не деньгами или карьерой, а цинковыми гробами боевых товарищей.
Дождь усилился, смывая кровь с бледного лица Глеба, но не мог смыть липкий, животный страх, застывший в его широко раскрытых глазах. Он скулил, как побитая собака. Его дорогой костюм пропитался грязью и дождевой водой, а вся его спесь испарилась без следа, уступив место первобытному ужасу перед непонятной и неотвратимой силой. Телефон, который я всё ещё держал в левой руке, продолжал транслировать прерывистое, паническое дыхание Замятина. Я поднёс аппарат к губам.
— Курсант Замятин, — произнес я ровно и сухо, без единой эмоции в голосе. — Ты очень плохо воспитал своего сына. Объект нарушил протокол скрытности и угрожал ликвидации старшему по званию офицеру. Я жду твоих объяснений. Гранит на связи.
На том конце провода повисла пауза, наполненная таким напряжением, что, казалось, воздух трещит. Замятин, сидя в своём роскошном кабинете за триста километров отсюда, чувствовал, как по его спине течёт холодный, липкий пот. Он знал, что Савелий Игнатьевич, Гранит, по всем документам считался погребённым в безымянной могиле где-то в горах Памира после провала одной секретной операции. Его внезапное воскрешение было хуже любого ночного кошмара.
— Савелий Игнатьевич, командир... Я не знал, — прохрипел он, срываясь на шепот. — Клянусь, я не знал, что это вы. Глеб — дурак, он ошибся. Это чудовищное недоразумение. Отпустите его, пожалуйста, не трогайте мальчика. Я всё исправлю, я приеду сам, мы договоримся. Вы же знаете меня, я умею быть благодарным.
Я усмехнулся, но эта усмешка не коснулась моих глаз. Я слышал в его голосе не раскаяние, а лихорадочный поиск выхода, попытку купить свою жизнь, выиграть драгоценное время. Он ничуть не изменился. Всегда был скользким, как угорь, всегда искал личную выгоду. Именно поэтому я когда-то забраковал его кандидатуру для работы в архиве, предвидя эту гниль в его душе.
— Ты не понял ситуации, Аркадий, — ответил я жёстко. — Твой сын перевозит заложника. Это статья сто двадцать шесть Уголовного кодекса, «Похищение человека». Плюс угроза убийством, плюс вооружённое нападение. Ты предлагаешь мне договориться с террористами? Ты забыл, чему я тебя учил? Мы не ведём переговоров с террористами, мы их уничтожаем.
Замятин задохнулся от ярости и бессилия, понимая, что я не возьму денег и не испугаюсь его угроз. И тогда в нём проснулся тот самый циничный и жестокий зверь, который позволил ему подняться на самую вершину пищевой цепочки. Страх уступил место инстинкту самосохранения.
— Послушай меня, старик, — прорычал он в трубку. — Времена давно изменились. Твои ордена и звания здесь ничего не значат. Они сгнили вместе с той страной, которой ты служил. Ты один, а у меня целая армия. Если хоть один волос упадёт с головы моего сына, я сотру тебя в порошок. Я перекрою все выезды, я подниму спецназ, я объявлю тебя террористом. Отдай телефон Глебу и отойди от машины, или ты умрёшь сегодня же. Это моё последнее слово и обещание.
Я покачал головой, испытывая смесь разочарования и глубокого презрения. Он не стал отвечать. Я просто разжал пальцы, и дорогой смартфон упал в грязную лужу, обрывая последнюю связь с миром лжи и пустых угроз. Теперь мы остались одни: я, сломанный мажор, заложница и надвигающаяся буря.
Я сунул трофейный «Глок» за пояс и быстрым шагом направился к «Рейндж-Роверу». Рывком распахнул заднюю дверь внедорожника. В салоне остро пахло дорогой кожей, приторным мужским парфюмом и едким, кислым запахом человеческого страха. Девушка на заднем сиденье сжалась в тугой комок, пытаясь стать невидимой, вжаться в мягкую обивку кресла. Её большие карие глаза были полны слёз, а грудь судорожно вздымалась от беззвучных рыданий. Совсем девчонка, лет двадцати двух, не больше. Одета скромно, но опрятно: джинсы, простая куртка, кроссовки. Явно не из круга общения этого Глеба. Скорее всего, случайная жертва. Или, что гораздо хуже, живой товар, который везли для чьих-то грязных утех.
Я наклонился к ней, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и спокойнее, хотя внутри меня бушевал праведный, холодный гнев, требующий немедленного выхода.
— Тихо, дочка, тихо, — сказал я. — Я не причиню тебе зла. Меня зовут Савелий. Я вытащу тебя отсюда. Не дёргайся. Сейчас я разрежу эти стяжки.
Достал из кармана старый, потёртый складной нож, лезвие которого было острым, как бритва. Аккуратно, с хирургической точностью, я подцепил и перерезал толстые пластиковые хомуты на её запястьях. Она всхлипнула и тут же дрожащими, непослушными руками сорвала скотч со рта, жадно глотая влажный воздух.
— Они убьют нас, — прошептала она, и её голос дрожал. — Они всех убивают. Вы не знаете, кто они. У них везде свои люди. В полиции, везде.
Я внимательно посмотрел на неё.
— Я знаю, кто они, — ответил я твёрдо и уверенно. — Они — никто. Просто пыль. Слушай меня сейчас очень внимательно. Сейчас здесь будет жарко. Сиди в машине, на пол не ложись, могут прошить очередью. Спрячься за блоком двигателя, это самое безопасное место в автомобиле. Ты поняла меня?
Она молча, судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И в этот самый момент ослепительный свет фар разрезал тёмноту позади нас. К месту аварии, взрывая мокрый асфальт шипованной резиной, подлетел второй внедорожник — чёрный «Гелендваген», классический джип сопровождения. Это были «Волки», личная гвардия Глеба, наёмники из частного охранного предприятия «Бастион», получавшие огромную зарплату за то, чтобы ломать кости тем, кто косо посмотрел на сына хозяина.
Машина с визгом затормозила, и из неё, как горох, посыпались бойцы. Их было трое: крепкие, бритоголовые парни в чёрных спортивных костюмах, из-под распахнутых кожаных курток. Типичные продукты девяностых, перекочевавшие в сытые двухтысячные, сохранив при этом все свои звериные повадки и понятия. Увидев своего принца, валяющегося в грязи со сломанной рукой, они на секунду замерли, переваривая увиденное. Эта картина никак не укладывалась в их примитивную схему мироустройства: старик-пенсионер, разбитая в хлам «буханка» и поверженный, униженный, неприкасаемый мажор.
Первый, огромный амбал с бычьей шеей и пустым оловянным взглядом, держал в руках тяжёлую алюминиевую бейсбольную биту. Он сделал шаг вперёд, демонстративно хрустнув шеей.
— Ты покойник, дед! — сплюнул он на асфальт. — Ты хоть понял, на кого руку поднял? Пацаны, ломаем его! Только аккуратно, не до смерти. Глеб Аркадьевич сам захочет его кончить.
Я стоял расслабленно, опустив руки вдоль тела. Но это была обманчивая, хищная расслабленность кобры перед броском. Я сканировал противников, мгновенно распределяя приоритеты. Громила с битой — самый опасный из-за длины оружия и огромной массы. Его нужно убрать первым, жёстко и быстро, чтобы деморализовать остальных. Второй, пониже ростом, но шире в плечах, поигрывал массивной якорной цепью, намотанной на кулак. Медленный, замах будет широким, предсказуемым. Третий, самый щуплый и хитрый на вид, держал руку в кармане куртки, явно сжимая там нож или кастет. Трус будет ждать подходящего момента, полезет со спины.
Трое против одного. В честном бою у шестидесятипятилетнего старика против трёх молодых, разъярённых быков шансов было ничтожно мало. Но я и не собирался драться честно. На войне нет понятия «честь». Есть только живые и мёртвые.
— У вас есть ровно три секунды, чтобы сесть в свою машину и уехать, — сказал я спокойно и отчётливо. — Время пошло. Раз.
Боевики переглянулись и загоготали. Их смех был похож на лай гиен, почуявших лёгкую, беззащитную добычу. Амбал с битой не стал ждать окончания отсчёта. Он взревел, как раненый медведь, и бросился вперёд, замахиваясь для сокрушительного удара сверху вниз, способного проломить череп. Это была его фатальная ошибка. Широкий замах полностью открыл весь его корпус. Я шагнул не назад, а навстречу удару, резко сокращая дистанцию. Мои движения были экономными, выверенными и почти неуловимыми для их затуманенных яростью глаз. Я ушёл с линии атаки коротким скручиванием корпуса, пропуская свистящую биту в сантиметре от своего плеча, и одновременно нанёс короткий, жестокий удар основанием ладони снизу вверх, точно в переносицу гиганта.
Раздался тошнотворный, влажный хруст ломающегося хряща. Амбал, ослеплённый фонтаном крови и невыносимой болью, выронил биту. Я не остановился. Перехватил его бьющуюся в агонии руку, используя инерцию его массивного тела, и с разворота впечатал свой локоть ему точно в висок. Стокилограммовая туша рухнула в лужу, как мешок с картошкой, не подавая признаков жизни.
Всё это заняло меньше двух секунд. Двое оставшихся застыли, не веря своим глазам. Их примитивный мозг отказывался воспринимать реальность. Парень с цепью, взвыв от смеси страха и ярости, хлестнул металлом по воздуху, пытаясь достать меня на дистанции. Я нырнул под удар и в том же движении подхватил с земли выпавшую биту. Следующее движение было продолжением этого смертельного, отточенного танца. Резкий выпад, и я с силой вонзил торец биты ему точно в солнечное сплетение. Парень согнулся пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тут же последовал добивающий удар по его колену, превративший сустав в кровавое месиво из костей и связок. Крик боли, дикий и животный, разорвал ночную тишину.
Остался третий, с ножом. Он побледнел, его глаза испуганно бегали из стороны в сторону. Он выхватил выкидной нож, но его рука заметно тряслась.
— Брось нож, сынок, — сказал я, медленно шагнув к нему. — Ты ещё можешь уйти отсюда на своих двоих.
Но тут произошло то, чего я не учёл. Сосредоточившись на внешней угрозе, я на одно мгновение забыл про Глеба. Он, превозмогая адскую боль в сломанной руке, подполз к открытой двери «Рейндж-Ровера». Он был крысой, загнанной в угол, а такие способны на всё. Он здоровой рукой рванул дверцу, схватил девушку за волосы и с нечеловеческой силой выдернул её из салона. Она закричала, но Глеб прижал её к себе, используя как живой щит. В его руке сверкнул охотничий нож с широким, хищным лезвием, который он, видимо, достал из бардачка. Холодное лезвие уперлось в нежную кожу на шее заложницы.
— Брось биту! — заорал он безумным, срывающимся голосом. — Брось или я ей глотку перережу! Клянусь, я сделаю это! Мне теперь терять нечего!
Третий наёмник, увидев такой неожиданный поворот событий, мгновенно воспрял духом. Он перестал трястись и сделал уверенный шаг ко мне, чувствуя, что стратегический перевес снова на их стороне.
Я замер, как вкопанный. Ситуация изменилась мгновенно и кардинально. Любое резкое движение, любой выпад с моей стороны мог стоить жизни этой невинной девочки. Я видел безумие в глазах Глеба, видел его расширенные от наркотиков зрачки и прекрасно понимал, что он не блефует. Его рука дрожала, и одно неверное движение могло привести к непоправимой трагедии. Я медленно разжал пальцы, и тяжёлая бейсбольная бита с глухим стуком упала на мокрый асфальт. Я поднял руки, показывая пустые ладони.
— Хорошо, я бросил, — сказал я очень тихо и спокойно, стараясь голосом погасить разгорающийся пожар. — Успокойся, Глеб. Ты сейчас наделаешь дел, которые твой всемогущий папа уже не разрулит. Похищение — это большой срок, но убийство — это конец жизни. Твоей жизни. Отпусти её.
Он истерично рассмеялся, пятясь назад к своему джипу и таща за собой упирающуюся, плачущую девушку.
— Ты думаешь, я тупой? Ты меня убьёшь, как только я её отпущу! — прошепелявил он. — Эй, ты! — крикнул он третьему, последнему, оставшемуся на ногах наёмнику. — Забери у него ствол, обыщи его. Живее, твою мать!
Наёмник с ножом осторожно, боком, приблизился ко мне, держа безопасную дистанцию.
— Повернись спиной. Руки за голову, медленно, — скомандовал он.
Я не шелохнулся. Я смотрел только на Глеба, вычисляя траекторию, рассчитывая время его реакции, ища слабое место в его обороне. Дистанция была слишком большой для рывка, метров пять, не меньше. Пистолет за поясом давал мне шанс, но выхватить его и выстрелить прицельно, не задев девушку, было крайне рискованно. Нужен был отвлекающий манёвр. Нужно было заставить их совершить ошибку.
В этот самый момент вдалеке послышался нарастающий тревожный вой сирен. Звук приближался стремительно, разрезая ночную тишину. Глеб дёрнулся, на секунду отвлекшись.
— Это отец! Это мои! Папа едет! — заорал он, и в его голосе смешались облегчение и злорадство. — Теперь ты точно труп, дед! Слышишь? Тебе конец!
Сирены приближались, но что-то в их звучании насторожило мой опытный, натренированный слух. Это были не обычные полицейские или скорые сирены. Тональность была другой, более резкой, агрессивной и властной. И ещё был звук, который нельзя было спутать ни с чем: низкий, вибрирующий гул тяжёлых дизельных двигателей. Из-за поворота, слепя глаза десятками мощных прожекторов, вылетел целый кортеж.
Но это были не патрульные машины. Это были два чёрных микроавтобуса «Мерседес» без номерных знаков и каких-либо опознавательных полос. А во главе этой зловещей колонны нёсся массивный бронированный «Тигр».
Кортеж с визгом тормозов перекрыл дорогу с двух сторон, блокируя нас в огненном кольце света и стали. Двери микроавтобусов распахнулись синхронно, и из них, как горох, посыпались люди в чёрной тактической экипировке, в шлемах и масках-балаклавах, с укороченными автоматами наперевес. Они двигались слаженно, как единый, хорошо отлаженный организм, мгновенно занимая боевые позиции и беря на прицел всех: и меня, и Глеба с заложницей, и оставшегося наёмника.
Глеб, увидев это, расплылся в безумной улыбке облегчения. Он решил, что это его спасение.
— Папа, я здесь! — закричал он. — Этот урод хотел меня убить! Убейте его! Убейте!
Из бронированного «Тигра», медленно, тяжело ступая, вышел человек. Это был Аркадий Замятин. Он был без фуражки, его полевой китель расстёгнут на груди, а лицо было серым, как пепел от сгоревшего письма. Он смотрел на сына, приставившего нож к горлу девушки, на убитых, валяющихся в грязи наёмников. И, наконец, его взгляд встретился с моим — ледяным, ничего не выражающим взглядом. Он сделал шаг вперёд, подняв руку и останавливая своих бойцов, готовых открыть огонь на поражение.
— Опусти нож, Глеб! — произнёс он глухим, безжизненным голосом.
Глеб не поверил своим ушам.
— Что, пап? Ты чего? Он мне руку сломал, он наших ребят покалечил. Прикажи им стрелять!
Замятин заорал, срывая голос в хриплый крик:
— Я сказал, брось нож! Ты позоришь меня! Брось нож и отпусти девчонку немедленно!
Но Глеб уже перешёл ту черту, из-за которой нет возврата. Наркотики, боль и страх создали в его голове смертельный коктейль безумия. Он почувствовал себя преданным собственным отцом.
— Нет, я не отпущу! — взвизгнул он. — Вы все против меня. Я её убью, и мне плевать на всё.
Я понял, что время вышло. Замятин окончательно потерял контроль над ситуацией и над собственным сыном. Спецназ не стрелял, боясь задеть заложницу или, что для них было важнее, сына начальника. Ситуация стала патовой, и разрубить этот гордиев узел мог только я.
Я медленно выдохнул, и моя правая рука скользнула к поясу. Это было движение, отработанное тысячи раз до полного автоматизма: выхватить, прицелиться, выстрелить. Одно слитное, неуловимое для глаза движение. Замятин увидел это движение и в ужасе крикнул:
— Нет!
Выстрел прозвучал сухо и хлёстко, как удар пастушьего кнута в горном ущелье. «Глок» в моей руке привычно и послушно плюнул огнём. Пуля, выпущенная с пяти метров, прошла в миллиметре от уха девушки и вошла точно в плечо Глеба, в ту самую руку, которой он держал нож.
Удар был такой силы, что мажора развернуло на месте, словно от удара невидимого кулака. Нож выпал из его мгновенно ослабевших пальцев, и он рухнул на асфальт, воя от новой, ещё более острой порции боли. Девушка упала на колени, инстинктивно закрыв голову руками.
Спецназ, реагируя на выстрел, вскинул автоматы, и десятки стволов уставились мне в грудь. Командир группы захвата, коренастый майор в маске, заорал командным голосом:
— Бросить оружие! На землю! Лицом в землю! Немедленно!
Я не лёг. Я остался стоять, держа пистолет стволом вниз, но не выпуская его из рук. Я смотрел прямо в глаза Замятину, который стоял в десяти шагах, бледный, растерянный и сломленный.
— Замятин! — сказал я громко, перекрывая шум дождя и стон его сына. — Твои люди целятся в меня. Прикажи им опустить оружие. Или ты хочешь, чтобы здесь началась настоящая бойня?