Вообще эта статья должна была выйти 17-ого февраля ещё, ибо 17 февраля 1600 года на римской площади Цветов (Кампо-деи-Фиори) по приговору суда инквизиции сожгли итальянского философа Джордано Бруно как еретика.
Но я что-то перепутала в порядке выхода публикаций (не знаю, как другие авторы, но я частенько что-то там меняю местами - под настроение), поэтому просто она у меня лежала и ждала терпеливо, что я о ней вспомню... потом за Гоголя принялась (тоже, кстати, любитель Рима и любимец Рима - если Вечный город нас, муравьёв, вообще замечает!). Гоголь, кстати, в Италии был по-настоящему счастлив. И домой, конечно, рвался, как любой русский человек, но в Риме будто немножко ослабевала эта гнетущая печаль.
В итоге, уже и февраль почти прошёл... ну, а Джордано Бруно всё ещё наблюдает за нами, беспечными итальянцами (все мы иногда немного они!) сверху - этак с 1600-ого года:
Если кому-то интересно/кто-то забыл, за что сожгли Джордано Бруно, то вот хорошая и краткая статья на тему:
Даже возникла мысль в Масленицу это выложить (не люблю, признаться, этот праздник, т.к. всегда смотрю на горящее чучело и... неприязненно вспоминаю, что раньше так с живыми людьми порой поступали). В итоге, просто завершаю февраль. Показываю дождливую февральскую площадь Цветов в Вечном городе и пару витрин вокруг. Лотки со снедью и неубранный мусор я не стала снимать, а цветы торопливо все заносили под навесы, ибо дождь сильно расходился.
Площадь пустела на глазах:
И запомнились мне в итоге только эти две малышки, ждущие автобус под смешным зонтиком (сейчас они уже взрослые!) - дело-то было в далёком 2014-ом году:
Вообще там я как-то больше настроения поймала, чем даже в Колизее... судя по снимку, сделанному в Колизее, я грущу о гладиаторах, убитых на потеху патрициям, о христианах, растерзанных дикими зверьми, но... если честно, то просто устала. Ну и не в силах переварить масштаб, обрушившийся на меня, ну и всякие разочарования юности (неизбежные), но со взрослыми пониманием того, что всё. Какой-то этап в жизни закончился и... любви, например, впереди уже не будет. Разумеется, я не говорю о любви к литературе ли, к природе, к детям, к животным... нет, я о той любви, которой переполнены и литература, и кинематограф. Той, которую до определённого возраста женщины зачастую считают самоцелью:
Понятно, что у всех нас в таких местах рождаются не только глобальные/исторические мысли, а свои - личные... помню, как в далёкой юности смотрела школьную пьесу о Жанне Д'Арк, а там юноша-дофин, стоя на площади и обмахиваясь платком от пепла и жара костра, убеждал супругу потерпеть, т.к. это всё неприятное, неудобное и неприличное скоро закончится, а дальше у нас всё будет хорошо... в общем, вспомнила я об этом, услышав, примерно тот же текст при расставании, ибо "у любви есть тот, кто попал под поезд, и тот, кто забрызган грязью из-под колёс".
Ну и вообще... все те ситуации, когда сам побывал на костре - пусть и в переносном смысле.
Мне говорят, а я уже не слышу,
Что говорят. Моя душа к себе
Прислушивается, как Жанна Д’Арк.
Какие голоса тогда поют!
И управлять я научился ими:
То флейты вызываю, то фаготы,
То арфы. Иногда я просыпаюсь,
А все уже давным-давно звучит,
И кажется — финал не за горами.
Привет тебе, высокий ствол и ветви
Упругие, с листвой зелено-ржавой,
Таинственное дерево, откуда
Ко мне слетает птица первой ноты.
Но стоит взяться мне за карандаш,
Чтоб записать словами гул литавров,
Охотничьи сигналы духовых,
Весенние размытые порывы
Смычков, — я понимаю, что со мной:
Душа к губам прикладывает палец —
Молчи! Молчи!
И все, чем смерть жива
И жизнь сложна, приобретает новый,
Прозрачный, очевидный, как стекло,
Внезапный смысл. И я молчу, но я
Весь без остатка, весь как есть — в раструбе
Воронки, полной утреннего шума.
Вот почему, когда мы умираем,
Оказывается, что ни полслова
Не написали о себе самих,
И то, что прежде нам казалось нами,
Идет по кругу
Спокойно, отчужденно, вне сравнений
И нас уже в себе не заключает.
Ах, Жанна, Жанна, маленькая Жанна!
Пусть коронован твой король, — какая
Заслуга в том? Шумит волшебный дуб,
И что-то голос говорит, а ты
Огнем горишь в рубахе не по росту.
Арсений Тарковский