... Какое изысканное, почти аристократичное название для столь плебейского чувства. Задолго до того, как я обогатил свой лексикон этим психологическим термином, я уже был его верным адептом. Частенько приходилось инстинктивно закрывать лицо рукой, словно пытаясь спрятаться от летящей в тебя пули чужой неловкости. Пуля эта, отлитая из самой дешевой лжи и неумелого притворства, всегда попадала точно в цель...
Знаете, как это бывает? Ложь — это ведь тоже искусство. Есть виртуозы, чьи словесные пируэты заставляют затаить дыхание. Их ложь — это симфония, сложная, многогранная, где каждая нота на своем месте. Слушаешь и восхищаешься, даже понимая, что тебя водят за нос. Это почти комплимент твоему интеллекту: «Смотри, как я могу, попробуй разгадай».
А есть… другие. Ремесленники от вранья. Их ложь — это три блатных аккорда на расстроенной гитаре в переходе. Фальшиво, громко и до боли предсказуемо. Именно в эти моменты и приходит он — испанский стыд. Не за себя, нет. За них. За этого бедолагу, который стоит на сцене, обливаясь потом, и с жаром доказывает, что черное — это на самом деле патриотический оттенок белого.
Мой личный театр абсурда чаще всего гастролирует на голубых экранах. Включаешь новости, а там — бенефис. Солидный господин в дорогом костюме, с лицом, выражающим вселенскую скорбь и отеческую заботу, вещает о небывалых успехах. Его глаза бегают, голос срывается на слишком высокие ноты, а руки судорожно теребят невидимый край мантии правдолюбца. Он так старается, так отчаянно пытается убедить, что ты почти начинаешь ему сочувствовать. Почти. Но потом вспоминаешь, что его целевая аудитория — это не ты, а те, кто готов аплодировать любому, даже самому бездарному, спектаклю. И становится стыдно. Стыдно за то, что кто-то принимает эту дешевую постановку за чистую монету.
Апогеем же этого действа становятся ток-шоу. О, эти гладиаторские бои мнений, где все мнения заранее утверждены режиссером! Дежурные пропагандисты собираются в свой уютный кружок, как актеры на читку пьесы. Они так картинно возмущаются, так театрально заламывают руки, так «искренне» негодуют, что хочется крикнуть в экран: «Не верю!». Их «заинтересованность» настолько очевидна, что кажется, будто над головой каждого из них висит неоновая вывеска с суммой гонорара. Они обсуждают очевидное с пафосом первооткрывателей, спорят о заранее согласованных тезисах, создавая иллюзию битвы титанов. А на деле — это просто плохо отрепетированный утренник в доме престарелых, где все участники немного устали и хотят поскорее на обед.
И вот ты сидишь, смотришь на этот балаган и чувствуешь, как щеки заливает краска. Стыд за то, что взрослые, образованные (наверное) люди тратят свою жизнь на это унизительное ремесло. Стыд за тех, кто им верит, не замечая грубо склеенных декораций и торчащих из-за кулис ушей суфлера. И легкая, почти неощутимая нотка сожаления о том, что великое искусство убеждения, искусство слова, низведено до уровня рыночного зазывалы, торгующего просроченным товаром.
В этом и заключается главная трагедия. Они не просто врут — они убивают саму веру в возможность правды. Они так настойчиво и неумело подменяют реальность своей кривой калькой, что у зрителя атрофируется сам орган, отвечающий за распознавание фальши. В их мире нет полутонов, нет сложных вопросов, есть только враги и герои, черное и белое. И самое страшное, что эта примитивная палитра оказывается для многих вполне достаточной. Зачем утруждать себя анализом, когда тебе уже подали готовый, хоть и резиновый, ответ?
Иногда мне кажется, что я смотрю не телевизор, а в кривое зеркало, отражающее коллективное безразличие. Ведь этот театр существует лишь потому, что у него есть зритель. Зритель, который либо не хочет, либо уже не может отличить правду от постановки. Который с готовностью проглатывает наживку, не замечая острого крючка. И вот за этого зрителя, за его добровольную слепоту, становится стыдно вдвойне. Стыдно и горько.
Возможно, я просто слишком многого хочу. Требую от балаганных шутов игры уровня Гамлета, а от их публики — вдумчивости театральных критиков. Но когда ложь становится не просто инструментом, а воздухом, которым все дышат, становится по-настоящему страшно. Страшно за то, что однажды, выглянув в окно, ты уже не сможешь с уверенностью сказать, видишь ли ты настоящий рассвет или просто кто-то включил на небе очень большой и яркий экран.
Мораль? Она до неприличия проста и оттого еще более печальна. Когда в театре абсурда все билеты проданы, испанский стыд испытывают лишь те, кто случайно забрел в зал без билета. Остальные же искренне наслаждаются представлением, аплодируя и крича «Браво!», даже когда на сцене уже давно никого нет, а декорации рухнули, обнажив голые кирпичные стены.