- "Узнать поверхностно всякую вещь не трудно, но чтобы понять её—нужно сжиться с нею, срастись до неразделимости. И если вы не лишены при том известного таланта чувствовать и переводить чувство в мысль, то вы совершенно невольно делаетесь душой своей среды и вырабатываете безотчётные предчувствия о ней".
- "Во главе всех начальств стояли расположенные к флоту, но слишком далёкие от него генерал-адмиралы. Чересчур высокопоставленные и фактически безответственные, они своим сиянием заслоняли все язвы флота".
- «Флот ваш погиб не в Цусимском проливе, а на берегах Невы. И расстрелян он не орудиями японскими, а пробками шампанских бутылок. И не японские моряки вас доканали, а французские актрисы. Путь к Портсмуту шёл через французские рестораны»...
10 июня 1912 г.
Некоторые члены Гос. Думы полемизируют со мной о флоте с парламентской трибуны. Так напр. В.М.Пуришкевич, судя по отчёту в «Нов. Вр.» заявил, что, считая меня «глубоким патриотом и благородным человеком», полагает всё-таки, что «за невероятным количеством литературных трудов» я «недостаточно вникнул в сущность вопроса».
![Влади́мир Митрофа́нович Пуришке́вич (12 [24] августа 1870, Кишинёв, Российская империя — 11 [24] января 1920, Новороссийск, Российское государство) — российский политический деятель правых консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Был видным оратором.](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_69a059ba40ea281570f9d212_69a05a2d60ec9a474d3c88ff/scale_1200)
Может быть, я в самом деле недостаточно вникнул в сущность вопроса, но едва ли это вышло из-за недостатка времени. Я начал вникать в сущность морского дела 39 лет тому назад, т.е. когда моего почтенного оппонента, вероятно, ещё на свете не было, и провёл в морском ведомстве, считая школьные годы, 19 лет.
Плавал я и в русских морях, и в европейских, служил и на линейных судах, и на оборонительных, видал и свой, и иностранные флоты, вращался в морской среде, сотрудничал в морских изданиях, следил десятками лет за развитием и упадком нашего несчастного флота. Всё это, мне кажется, даёт мне некоторое право думать, что времени вникнуть в вопрос о флоте у меня было довольно, и что у меня должно сложиться одно качество, которого может недоставать штатским публицистам: понимание морского дела.
Узнать поверхностно всякую вещь не трудно, но чтобы понять её—нужно сжиться с нею, срастись до неразделимости. И если вы не лишены при том известного таланта чувствовать и переводить чувство в мысль, то вы совершенно невольно делаетесь душой своей среды и вырабатываете безотчётные предчувствия о ней.
Проведя часть отрочества и молодые годы во флоте, я не мог не запечатлеть в себе яркого представления о том, что такое русский флот, что такое морское ведомство, что такое морское начальство, что такое общие культурные условия, в которых воспитывается наша способность к бою. И я думаю, в огромном многочлене условий, которые видны, может быть, все г. Пуришкевичу,—для меня существует один лишний коэффициент, вероятно, ему не доступный. Это—морское самочувствие.
Не скрою,—оно отвратительное, и таким было задолго до постыдного разгрома флота. И среди преподавателей морского дела, и среди начальства, и среди сослуживцев я встречал, по совести скажу, немало благородных людей, очень сведущих, которые во всяком флоте явились бы лучшим украшением. Я их искренно уважал и всегда вспоминаю о них с почтением. Но их было не так уж много. Как бы честно они ни исполняли долг свой,—они не давали господствующего тона в морском ведомстве. Преобладали менее благородные и более беспечные в отношении долга люди, вынесшие из расстроенной русской семьи и расшатанной школы ту незавидную культуру духа, которая дала материал обличительной литературе от Гоголя до Чехова.
В лучшем случае это были милые и добродушные господа Маниловы с кортиком на боку, господа Обломовы, которые смотрели на службу с помещичьей точки зрения: поменьше дела, побольше удовольствий. Бездеятельные и безропотные, они благополучно подвигались к адмиральским чинам, слепо выполняя нехитрые приказания начальства и возлагая на него всю ответственность за судьбу флота. Во главе всех начальств стояли расположенные к флоту, но слишком далёкие от него генерал-адмиралы. Чересчур высокопоставленные и фактически безответственные, они своим сиянием заслоняли все язвы флота. Это было, мне кажется, одною из главных причин расстройства флота, и слава Богу, что она теперь устранена.
Следующая после них власть—управляющие министерством—на моей памяти бывали и совсем ничтожные, и даровитые люди, но даровитые—вроде адм. Чихачёва—может быть принесли больше вреда, чем бездарные.
Дарования у них хватало, чтобы хитрить и мудрить, разрушая то хорошее, органически сложившееся, что следовало беречь. Под предлогом совершенствования флота сдавались в лом, например, ещё очень свежие и ценные корабли и затевалась постройка новых, но постройка шла для постройки, как бывает искусство для искусства.
Под предлогом совершенствования флота изгонялись из него (системой ценза) иногда лучшие строевые силы, наиболее опытные и отважные.
Конечно, морское ведомство было искони запущенным хозяйством, но наводить порядок брались часто несведущие или прямо неумные люди. А попадались и корыстные. В легендах о воровстве, о расхищениях, о колоссальных взятках в морском ведомстве до-Цусимского периода вероятно есть преувеличение, но у меня лично сложилось убеждение, что и воровство, и злоупотребления, и взятки были очень распространены.
У меня хранится письмо недавно скончавшегося адмирала Бурачка, который десятки лет прослужил в контроле.
Он уверял меня, что бесспорно и безусловно убедился в том, что на громадных кораблестроительных заказах кое-какие чины морского ведомства пользовались 10—12 процентов комиссионной скидки. Это относится к ближайшему периоду до Цусимы. И тогда в течение десятка лет затрачены многие сотни миллионов на линейное судостроение— сочтите же,—сколько кровных народных денег пропало в тёмных карманах.
Да Господь бы с ними, с деньгами,—всего хуже то, что, заполучив комиссионные, те господа, которые были обязаны со всею строгостью следить за постройкой, следили за ней со всею снисходительностью. В результате линейные наши корабли страшно запаздывали, выходили устаревшими и недоброкачественной постройки. Один иностранец, наблюдавший жизнь Петербурга в те годы, мне откровенно говорил:
—Флот ваш погиб не в Цусимском проливе, а на берегах Невы. И расстрелян он не орудиями японскими, а пробками шампанских бутылок. И не японские моряки вас доканали, а французские актрисы. Путь к Портсмуту шёл через французские рестораны...
Конечно,—я лично не был свидетелем ни одной слишком крупной подлости, но приходилось быть ежедневным очевидцем множества упущений, небрежности, нерадения, неряшливости,—близкой к преступлению. Вот почему понимание у меня сложилось отрицательное, в отношении флота.
Бывает так, что вы не знаете, чем больны, но общее недомогание, лихорадка, слабость убедительнее всякого диагноза говорят, что дело плохо, и что если не лечиться—конец вам.
Вместе с множеством моряков я чувствовал, что флот болен и что победа маловероятна, сколько бы мы денег ни сыпали. Так оно и вышло.
Перед войной мы одновременно с Японцами затратили 615 миллионов, а они 330, и всё-таки разбили нас. Ужас в том, что не только наши суда были хуже японских, артиллерия и снаряды были хуже их, но и команда была не обучена, и адмиралы никуда не годились. Воспитанное личной службой глубокое недоверие к флоту для меня было слишком трагически доказано.
Снимок флота длился в течение 19 лет, проявила же его и фиксировала в моём сознании несчастная война. Вот тайный, но решающий коэффициент, которого недостаёт В.М.Пуришкевичу и, вероятно, большинству членов Гос. Думы.
Мне кричат: но ведь это дело прошлое! Нельзя же весь век не доверять! Пусть старый флот был плох и за то наказан Богом,—но имейте же доверие к нынешнему флоту! Ведь он ничего пока постыдного не совершил. Нет хорошего флота—создавайте же хороший флот!
Прошу меня извинить,—но что же такое случилось, чтобы я моё выстраданное жизнью недоверие вдруг заменил доверием? Нельзя целый век не доверять,—но ведь со времён Цусимы прошёл не целый век, а всего лишь семь лет. Что же такое произошло в эти семь лет, что изменило бы природу флота и дало бы основание думать, что ужасы 1904—1905 года не повторятся?
За семь лет на погонах офицеров прибавилось по лишней звёздочке или полоске. Подавляющее большинство нынешних моряков, особенно старших, воспитание своё—школьное и служебное—получили до Цусимы. Они вышли из того же Египта, что те несчастные их товарищи, которые погибли в далёком море.
Могу ли я, старый писатель, знающий немножко сердце человеческое, допустить, что все мы существенно изменились за эти семь лет? Ничуть, или разве чуть-чуть, что в расчётах на победу не имеет большого значения. Ну, конечно,—все немножко встряхнулись, подтянулись, подучились. Может быть, появились новые талантливые моряки, совсем просвещённые в своём деле, достаточно отважные. Но сколько на моей памяти прошло талантливых моряков, и просвещённых, и отважных!
Порыв к новой жизни возможен, но сколько я видел благих порывов!
За эти семь лет после Цусимы, несомненно, кое-что сделано во флоте. Такие адмиралы, как Григорович, Русин, Вирен, Эссен принадлежат к типу пробудителей и втягивателей в работу. Да, но всё-таки как мало сделано и как много не сделано! Встречи и разговоры не с прошлыми, а с нынешними моряками меня убеждают, что дух флота остался тем же, что прежде, кроме разве угнетения, продолжающего длиться после бесславной войны. А если дух флота тот же, то...
Бремена неудобоносимые.
—Но,—кричат мне,—вы же сами говорите,—Григорович... Григорович же совсем не то, что были старые моряки, подготовившие Цусиму. Григорович человек свежий. Он верит в будущее, он берётся создать его. Поверьте же ему! Не наводите уныния там, где должна быть бодрость!
На это отвечу, изменяя слова Чацкого: бодриться рад,—подбадриваться тошно. И.К.Григорович мне лично очень нравится,—на редкость это симпатичный человек, но слепой веры в него, как в сверх-министра, у меня нет. Он конечно сильнее г. Воеводского, несравненно сильнее гг. Дикова и Бирилева, но ведь то же были совсем плохие министры, заслуженно потерявшие свои портфели. Допускаю, что г. Григорович не уступит г. Авелану или г. Чихачёву, но ведь и те ничего не могли поделать с флотом и были очень рады, затянувшись в мирную гавань у Синего моста.
Правда, И.К.Григорович, подобно В.А.Сухомлинову,—сравнительно недавно министром, и может быть надо дать ему время развернуться. Прекрасно,—но значит, до сих пор он ещё не развернулся и ничего не сделал такого, чтобы уверовать в него, как в провиденциального человека.
Он спустил заложенные до него четыре дредноута, которые, когда будут готовы, окажутся маленькими и сравнительно малосильными. Он заложил ещё несколько маленьких дредноутов в Николаеве,—но пока заложил их лишь символически, на несуществующих стапелях. Вот пока и всё, что запомнилось из его деятельности.
Ни Порт-Артурское сиденье, ни до-разгромная служба не выдвинули г. Григоровича на исключительную высоту. Стало быть, пока в его лице мы имеем лишь хорошего, очень бодрого, очень сведущего офицера, ничуть не хуже, а скорее лучше его предшественников. Для слепой веры в него всего этого мало. Если бы речь шла о нормальном, хорошо налаженном хозяйстве,—почему бы и не доверить его г. Григоровичу, но ведь вопрос идёт не о нормальной и о сверхчеловеческой задаче.
Превратить континентальную державу в морскую не удалось даже Петру Великому,—доказательство этому то, что у нас до сих пор нет ни торгового флота, ни колоний. Я глубоко уверен и говорю это серьёзно, что даже Пётр Великий не осилил бы задачи, за которую смело берётся г. Григорович.
У Петра Великого не было флота, но в изобилии были все нехитрые элементы для тогдашнего его создания. Было сколько угодно—хотя бы для флотов всего мира—отличного леса, притом дарового. Было вполне достаточно пеньки для канатов, смолы для такелажа, парусины и т.п. Сколько угодно было своих же русских плотников, способных по крайне простым тогдашним чертежам и лекалам построить любой корабль. При таких условиях ничего не стоило отстраивать флоты не только в Петербурге, но даже в глубине России, в Воронеже.
Не было обученных моряков, однако парусное плавание на тогдашних крохотных корабликах и галерах не требовало большой науки: архангельские, приволжские, ладожские, псковские судоходы быстро осваивались с морским делом. Что же мудрёного в том, что великий царь, обладавший чисто-личной страстью к морскому спорту,—отстроил порт и флот, не уступавшие шведским?
Построение у нас флота, подобно построению Петербурга, было скорее личною прихотью царя, чем государственной необходимостью, и прихоть была выполнена без труда—если не считать сокрушительной 20-летней войны.
Совсем иное мы имеем теперь. Хотя Петербургу и теперь нет необходимости быть столицей, но, пока он остаётся ею, является чрезвычайная нужда его защищать. Защитить Петербург можно бы по примеру некоторых ближайших соседей, без больших расходов—контр-флотом, подводными лодками, минами, аэропланами, береговыми батареями,— но И.К.Григорович в эту защиту не верит, и это так же твёрдо, как я не верю в линейный флот. Он верит в колоссальные чудовища в 45,5 миллионов рублей каждое, способные идти на дно в 4,5 минуты от одной удачной мины. Он верит—и вся Россия обязывается разделить эту веру и дать средства на её осуществление. С трогательным самоотречением Г. Дума подписала это обязательство, скреплённое слабой надеждой, что г. Григорович оправдает её доверие. Но вот тут-то и начинается препятствие...
Способна ли Г. Дума выполнить своё обязательство? Способен ли г. Григорович выполнить своё? Я уверен, что и она и он—при самом искреннем желании—окажутся неспособными. Теперь требуется не лес, не пенька, не смола и парусина,—а сталь, бронза, каменный уголь, новая технология и металлургия, даже имени которых при Петре не слыхивали.
Материалы теперь очень дорогие, рабочие очень дорогие, постройка очень дорогая,—ergo потребно чрезвычайно много денег. По вычислениям г. Шингарева, никем не опровергнутым,—«в то время, как Германия строит дредноут за 22 миллиона, мы должны затратить 40 с лишним. Содержание его обходится Германии 73 руб. тонна, а России обойдётся 180—190 руб. тонна».
Между тем мы «бесконечно бедны» капиталами, по справедливому замечанию того же оратора, и вся наша хвалёная золотая наличность результат огромной задолженности с одной стороны и огромного неудовлетворения насущных потребностей с другой. Правда, Россия растёт, растут государственные доходы, и если не удовлетворять других растущих же жизненно-необходимых потребностей, то можно затратить несколько миллиардов и создать внушительный флот. Но ведь не во внушительном же флоте дело, а в победоносном, т.е. более сильном, чем у вероятного врага.
Спрашивается, способны ли мы, будучи гораздо беднее Германии и Англии, превзойти их в наступательном флоте? Особенно при условии, что на те же деньги, что мы истрачиваем на один дредноут, они умеют построить два дредноута? Я думаю, что мы не в силах ни превзойти, ни даже сравняться с великодержавными флотами соседей, и сколько бы ни отваливали на бумаге миллиардов, в действительности их не соберём. Г. Дума в благородном порыве может ассигновать триллион или квадриллион рублей, но страна в конце концов с горькой улыбкой вывернет карманы и скажет: «на нет—суда нет».
В самом деле, кто же это доказал, что у нас денег теперь куры не клюют? Это что-то новое, непостижимое, очень похожее на чудо вынимания бесконечной ленты изо рта. То жаловались десятки лет на крайнюю народную бедность и на основании её входили в неоплатные долги, оставляя народ без образования, без полиции, без духовенства (кроме одичавшего от нищеты), оставляли его без достаточного питания (что повело даже к истощению расы), оставляли без крепостей и пушек и даже без оборонительного флота,—и вдруг теперь с Божьей помощью совершён переворот. На всё, решительно на всё г. Коковцов обещает деньги, да какие! О сотнях миллионов уже не говорят,—меньше миллиардов и слышать не желают. Как хотите, у меня лично нет веры в то, что наша страна может выдержать такую бухгалтерию достаточно долго. Есть пределы исчерпаемости, и они близки.
Но если бы я допустил невозможное,—именно что отсталая и бедная страна может во всех четырёх морях держать миллиардные флоты, то я уверен, что г. Григорович не в состоянии их построить. Деньги, конечно, будут истрачены, т.е. перейдут в карманы еврейских банков, финансирующих судостроительные общества,—но флот получится вроде до-Цусимского: не в том количестве и не того качества, какие нужны для побед. Это я предсказываю с уверенностью астронома, который вычерчивает орбиту планеты по нескольким положениям её на небе. Часть кривой линии флота, оборванную Цусимой, мы имеем,—её достаточно, чтобы определить уравнение кривой.
Мне не случалось слышать, чтобы движущиеся тела меняли свои орбиты и траектории. Вполне добросовестно и страна, и морской министр не выполнят своих обязательств, ибо последние—сверхсильны. Вот почему, любя своё отечество не меньше гг. Пуришкевича и Григоровича, я советую морскому ведомству браться за более посильные задачи. За них когда-нибудь и возьмутся,—но боюсь, после новой эпопеи стыда и горя.
Меня спрашивают, как я чувствую себя после поражения в Г. Думе тех взглядов, какие я защищал в печати. Чувствую себя спокойно, как человек, исполнивший свой долг. Я ведь и ожидал поражения, и совершенно точно предсказал его,— но тем необходимее, мне кажется, было настойчивое раскрытие истины.
Гизо сказал как-то, что талантливейший парламентский оратор в состоянии сорвать общие рукоплескания, но не в силах изменить вотума. Последний обыкновенно бывает предрешён. Для создания вотума в данном случае была вложена не только вся совесть и вся недобросовестность думских партий, не только весь их талант и вся бездарность, но и разные практические соображения, неудобные для передачи в печати. Однако, деятельной на этот раз оппозиции удалось почти совсем обезвредить своё поражение: будущие кредиты на флот и контроль за постройкой остаются на совести четвёртой Думы, только под этим условием и прошла ассигновка. Это я считаю соответствующим моему совету: «осторожнее с миллиардами».
У меня остаётся ещё надежда, что хотя у нас решили строить дредноуты, дредноуты и дредноуты,—но прояснённое сознание общества заставит И.К.Григоровича что-нибудь уделить и для подводного флота—крайне необходимого, даже единственного, который в данный момент мог бы защитить наши берега.