Григорий вскочил, будто ошпаренный. Сердце колотилось где-то в горле, руки сами нащупали нож. Весняна трясла его за плечо и показывала в лес — туда, где между чёрных стволов мелькали тени.
Лай. Совсем рядом. Собаки взяли след.
— Твою мать... — выдохнул Григорий, хватая кресало и засовывая в мешок. — Бежим!
Она не слышала, но поняла по лицу. Вскочила, прижимая узелок к груди. Григорий схватил её за руку, и они рванули через лес, ломая кусты, не разбирая дороги.
Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он не останавливался. Тащил её за собой, оглядываясь на бегу. Сзади уже слышался треск — псари ломились напролом, собаки заливались злым, захлебывающимся лаем.
— Быстрее! — крикнул Григорий, хотя знал, что она не слышит. — Быстрее, Весняна!
Она бежала, спотыкаясь, босая, но не падала. Только смотрела вперёд широко раскрытыми глазами и сжимала его руку так, что пальцы немели.
Выскочили на поляну. И тут Григорий замер.
Впереди, на пригорке, стояли развалины. Старый скит, брошенный, полуразрушенный. Стены из серого камня, крыша провалилась, вместо окон — черные провалы. И крест над входом покосившийся, ржавый.
Григорий узнал это место. Сердце ухнуло в пятки.
— Туда нельзя, — прошептал он. — Там...
Но собаки были уже совсем близко. Лай разрывал утреннюю тишину, и Григорий понял: выбора нет. Либо в скит, либо собаки настигнут здесь, на открытом месте.
— Прости, Господи, — выдохнул он и потащил Весняну к развалинам.
Внутри пахло плесенью и тленом. Сквозь дырявую крышу лился серый свет, освещая груды битого камня, остатки иконостаса, обгоревшие доски. Где-то капала вода — мерно, тоскливо.
Весняна вжалась в Григория, озираясь. Она чувствовала, что это место особенное. Тяжелое. Мёртвое.
— Здесь я рос, — сказал Григорий тихо. Голос его дрогнул. — Здесь меня... Здесь они...
Он не договорил.
В голове зашумело. Стены поплыли перед глазами. И вдруг он увидел их — тех, кто когда-то здесь жил. Монахов в чёрных рясах. Их лица злые, равнодушные. Руки, сжимающие прутья. И себя — маленького, тощего, забитого в угол.
— Бейте его, братия, бейте! Бес в нём сидит, бес!
Удары. Боль. Кровь на губах. И хруст собственных пальцев, которые ломают один за другим.
Григорий зажмурился, замотал головой. Но видения не уходили. Теперь вместо монахов перед ним стояли другие — те, кого он убил. Бояре, бабы, дети. Смотрели молча, с укором.
— Пошли вон! — заорал Григорий, размахивая руками. — Пошли вон, сказал!
Он заметался по развалинам, хватая камни, швыряя их в стены. В глазах помутилось, в ушах стоял вой, то ли собачий, то ли собственный.
— Пошли вон, твари! Я вас всех! Всех порешу!
Весняна смотрела на него и не узнавала. Перед ней был не тот Григорий, который шёл за ней по болоту и плакал у неё на груди. Это был зверь. Обезумевший, страшный.
Он занес руку с камнем — и замер. Посмотрел на неё. В глазах — пустота.
— Ты... — прохрипел он. — Ты тоже пришла? Судить меня?
Она медленно покачала головой. Шагнула к нему.
— Не подходи! — заорал он. — Я убью! Я всех убиваю!
Она не остановилась.
Подошла вплотную. Подняла руку и тронула его щёку. Легонько, кончиками пальцев.
Григорий дернулся, но не ударил. Смотрел на неё, и в глазах его постепенно возвращался разум.
— Вес... — выдохнул он. — Весняна...
Она кивнула. Погладила его по щеке. Потом взяла его руку, ту, в которой был камень, и разжала пальцы. Камень упал на пол с глухим стуком.
Григорий стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. Потом ноги подкосились — он рухнул на колени, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.
Весняна опустилась рядом. Обняла его, прижала к себе. И запела — ту самую песню, низкую, гортанную, успокаивающую.
Лай собак снаружи становился всё громче. Они уже были близко — может, в версте, может, меньше. Но здесь, в полутёмных развалинах, под этот странный звериный напев время остановилось.
Григорий сидел на коленях, уткнувшись лицом в плечо девчонки, и слушал, как бьётся её сердце. Ровно. Спокойно. Живо.
А она всё пела и гладила его по голове, по спутанным волосам, по шраму на щеке. И понемногу дрожь в его теле утихала.
Так прошло много времени. Или мало — кто знает?
Очнулся Григорий от тишины. Собаки не лаяли. Только ветер шумел в разбитых окнах да капала вода.
— Ушли? — прошептал он.
Весняна посмотрела на его губы, потом на дверной проём. Пожала плечами — не знаю.
Григорий поднялся, шатаясь. Ноги дрожали, в голове шумело. Но он заставил себя подойти к пролому в стене и выглянуть наружу.
Лес стоял тихий, спокойный. Ни движения, ни звука.
— Может, сбились со следа, — сказал он сам себе. — Или побоялись лезть в развалины.
Весняна подошла сзади, тронула за локоть. Показала рукой: уходить надо.
— Да, — кивнул Григорий. — Надо идти. Пока не вернулись.
Он обернулся, в последний раз окинул взглядом развалины. Место, где его ломали. Где сделали тем, кем он стал.
— Прощай, — сказал он тихо. — Чтоб всё сгорело.
И они вышли наружу.
Солнце уже поднялось высоко, но в лесу было сумрачно. Григорий двинулся было дальше, но Весняна вдруг дернула его за руку и показала в другую сторону.
— Туда? — переспросил он. — Там же топь.
Она кивнула. И показала жестом: Там безопасно. Люди туда не пойдут.
Григорий посмотрел на неё. На это худое, босоногое создание, которое водит его по лесу, как слепого котёнка. И вдруг усмехнулся.
— Ведьма ты, Весняна. Истинная ведьма.
Она прочитала по губам и улыбнулась в ответ. Светло так, по-детски.
— Ладно, веди, — махнул рукой Григорий. — Веди, колдунья.
Они шли по краю топи, перебираясь по валежнику, продираясь сквозь чащу. Григорий молчал, думая о своём. О том, что случилось в скиту. О том, как эта девчонка опять его спасла — от самого страшного врага, от себя самого.
— Слышь, Весняна, — сказал он вдруг. — А ты не боишься меня? После всего?
Она остановилась, посмотрела на его губы. Потом покачала головой.
— Почему?
Она подумала. Потом взяла его руку и приложила к своей груди, к сердцу. Потом показала на него и улыбнулась.
— Я не понимаю, — нахмурился Григорий.
Она вздохнула. Огляделась, нашла на земле сухую веточку. Нагнулась и начала чертить на песке. Григорий смотрел и не верил глазам. Она рисовала человечка, потом ещё одного, маленького. Потом провела между ними линию, связала их и ткнула пальцем в него, потом в себя.
— Мы? — спросил он. — Вместе?
Она кивнула. И показала: сердце. У него и у неё. Одно на двоих.
Григорий долго смотрел на рисунок. Потом поднял глаза на неё.
— Дура ты, — сказал он тихо. — Дура счастливая.
И пошёл дальше, чтобы она не видела его лица.
Они шли до вечера. Лес редел, становился светлее. Потянуло дымом — не пожара, а жилья, печного.
— Стой, — насторожился Григорий. — Дым. Там деревня.
Весняна тоже почуяла — повела носом, как зверек. И вдруг лицо её изменилось. Она схватила Григория за руку и потащила назад, в кусты.
— Ты чего?
Она приложила палец к губам. Показала в сторону дыма и покачала головой: нельзя туда. Опасно.
— Да какая там деревня? — не понял Григорий. — Мы далеко ушли, тут другие места.
Но она упрямо мотала головой и тянула его обратно в лес.
И тут он услышал.
Не лай собак — топот копыт. Мерный, тяжелый, от которого земля начинала дрожать.
Григорий потащил Весняну в кусты, прижал к земле, замер. Она не сопротивлялась — сама вжалась в мох, только глаза горели испуганно.
Из-за поворота лесной дороги показался конный отряд. Людей было десять, может, двенадцать — все на поджарых, злых конях. Все в длинных чёрных кафтанах. На головах — высокие шапки с меховой опушкой, сабли в ножнах, у седел — луки в налучниках, колчаны со стрелами. А у некоторых болтались страшные трофеи — собачьи головы с оскаленными пастями, притороченные к седлам.
Григорий узнал их. И похолодел.
Опричнина.
Его бывшие. Его братья по крови.
Они проехали мимо в десятке саженей, и Григорий боялся дышать. Весняна прижалась к нему, дрожала мелкой дрожью: она чувствовала исходящую от этих всадников смерть, как зверь чувствует пожар.
— ...сказано прочесать окрестности! — донеслось от старшего. — Беглый опричник Гришка Кривой где-то здесь. Государь велел доставить живого или мёртвого. За живого — награда, за мёртвого — тоже не пусто.
— А девка? — спросил кто-то из черных.
— Девку тоже. Ведьму — в Москву, на потеху. Царь таких жалует.
Григорий стиснул зубы так, что скулы свело.
Отряд проехал. Лес снова затих. Только ветер доносил удаляющийся топот, да где-то каркнула ворона.
Григорий выдохнул только тогда, когда стихло всё.
— Это за мной, — сказал он Весняне, глядя в землю. — Царские псы. Теперь нам вообще хода нет. Ни туда, ни сюда.
Она смотрела на него и не понимала. Но чувствовала — беда.
Григорий поднялся, отряхнулся.
— Ладно. Будем сидеть в лесу. Авось не найдут. Ты-то с лесом дружишь, выживем как-нибудь.
Он хотел улыбнуться, но улыбка вышла кривая.
Весняна вдруг подошла и обняла его. Крепко, по-своему, по-женски.
Григорий замер. Потом обнял её в ответ.
— Ничего, — сказал он в ее светлые волосы. — Прорвемся. Мы теперь одно на двоих, ты сама сказала.
И они пошли дальше, в самую глубь Мёртвого Леса, туда, куда даже опричники побоятся сунуться.
К ночи они вышли к старой часовне, затерянной в чаще. Здесь они будут ночевать. Но в глазах Весняны был страх такой, какого Григорий еще не видел. Часовня ей не нравилась.
............