Ночь была короткой и беспокойной. Олеся ворочалась, её сон рвался на обрывки вчерашних голосов, звуков и лиц. И его молчание. Артём не попытался догнать, и она так и не услышала за спиной тяжёлых шагов по снегу.
За завтраком на кухне было шумно, как обычно, и пахло свежезаваренным чаем, топлёным молоком и мамиными сырниками. Но Олеся сидела за столом как посторонняя, бездумно ковыряя вилкой в тарелке, а взгляд её был прикован к узору на скатерти.
Мама чутко уловила эту отстранённость. Олеся почувствовала её тёплый и беспокойный взгляд. Ничего не спросив, не влезая в душу, мама налила Олесе чай и тихо подвинула поближе вазочку с любимым малиновым вареньем – молчаливое предложение поддержки, которое Олеся приняла с благодарностью. Брат Ромка сидел, уткнувшись в телефон, и не обращал на неё никакого внимания. Вот уж кому точно нет дела до вчерашней встречи.
Папа же, напротив, был воплощением бодрой заботы. Отхлебнув крепкого чая, он прямо спросил:
– Ну что, как вчера встреча прошла?
Олеся вздрогнула, будто её толкнули.
– Нормально, – выдавила она, надеясь, что на этом всё.
Но отец, не уловив её настроения, продолжал, по-своему волнуясь:
– Татьяна Лиско на прошлой неделе говорила, что её Артём приедет. Ну что, был? Не удалось поговорить?
Олеся была на грани: сорваться, крикнуть, хлопнуть дверью. Но она не могла психануть. Это же папа. Он не виноват, просто волнуется и хочет знать.
Мама среагировала мгновенно.
– Ой, Игорь, – голос мамы прозвучал чуть выше обычного, – а тебя же на работу сегодня вызвали? Выходной, столовая не работает. Давай соберём тебе обед?
Отец, слегка ошарашенный резкой сменой темы, кивнул:
– Да, давай, конечно...
– Что будешь: и первое, и второе? – мама уже встала, хлопоча у плиты. – Салат положить? Олесенька, передай, пожалуйста, папе хлеб.
Этот бытовой, уютный щебет стал для Олеси спасительным воздушным коридором. Она молча передала хлебницу, не поднимая глаз, и понемногу дыхание выравнивалось.
После завтрака Олеся ушла в свою студию. Она располагалась в тихом переулке, ответвляющемся от Центральной площади, в полуподвале старинного купеческого дома, принадлежавшего семье Зиминых. Над мастерской, на первом этаже, находилась и их квартира – невероятно удобное соседство.
За резной деревянной дверью, украшенной вывеской «Олесины штучки» и изображением глиняной кошки с изумрудными глазами, открывался её мир. Он был чётко разделён на две зоны: открытую для всех – уютную торговую часть с круглым столом, чаем и полками готовых изделий, и закрытую, личную – мастерскую. Последняя служила семейным уголком, где у каждого члена семьи было свое место.
В одном углу стоял верстак отца – пропитанный запахом стружки и лака, с полками, заставленными деревянными заготовками. В другом – швейная машинка и комод матери. В центре, залитый светом большого окна, располагался большой стол Олеси – царство полимерной глины, кистей, банок с краской и хрупких заготовок. В дальней части мастерской, в уютной нише, стоял диван, накрытый шерстяным клетчатым пледом. Изначально он стоял в магазине, но Олесе так нравилось вечером, когда магазин закрывался, лежать на нём и обдумывать разные идеи, что диван решили перенести в мастерскую.
Олеся, заперев дверь изнутри, прошла через гостиную-магазин, не задерживаясь. Ей нужно было остаться одной. Она улеглась, укуталась в плед и смотрела на мерцающие капельки гирлянд «роса», украшавших стены и потолок. Её злило всё: сам Артёмов приезд, наглая игра в «Олю», это дурацкое, ласковое «Лисуня», будто он имел теперь право её так называть. Но больше всего она злилась на себя – за то, что через десять лет одно его слово вновь вернуло её в прошлое, к той глупой, обманутой девочке, оставленной на пустом перроне.
Она всё же поднялась и пошла работать, но не стала заниматься текучкой. Вместо этого взяла чистый стеклянный ёлочный шар – идеально круглый и холодный – и села у окна. Без спешки принялась смешивать краски: не серебро и золото, а белый, жёлтый и зелёный. Рука сама, будто без сознания, вывела на хрупкой поверхности контур ромашки – точь-в-точь как та, первая.
Она так погрузилась в свой гнев и в ритмичное движение кисти, что вздрогнула всем телом от неожиданного звонка в дверь. Не в дверь магазинной зоны, а прямо в её личное пространство, с чёрного хода мастерской.
Кисть дрогнула и выскользнула из пальцев. Почти готовый шар, подпрыгнув, покатился по столу, достиг края и упал. Тихий хруст – и вот уже рассыпалась ромашка, только что обретшая жизнь, будто её и не было. Олеся застыла, глядя на это. Не столько испорченная работа, сколько иллюстрация, настолько очевидная, что свело скулы. Прошлое не вернуть. И хрупкое спокойствие, которое она с таким трудом выстроила за десять лет, тоже дало трещину.
Звонок повторился, настойчивее.
С колотящимся сердцем Олеся подошла к двери и заглянула в глазок – в изогнутой зоне обзора никого не было. Осторожно распахнув дверь, она выглянула на улицу – пусто. Только опустив взгляд, заметила на пороге небольшую аккуратную коробку, перевязанную простой бечёвкой. Она высунулась наружу и оглядела снежную улицу, залитую бледным солнцем. Никого подозрительного вокруг: редкие прохожие спешили по своим делам, закутавшись в воротники.
Олеся не спешила брать коробку, было страшно. Но взгляд зацепился за уголок бумаги, зажатый под лентой. Наклонившись, она осторожно вытащила записку – короткую, на белом листке. Почерк был взрослым, твёрдым, но узнаваемым:
«Олесечка, извини за глупую шутку. Не хотел тебя обидеть. Артём»
Записка разозлила ещё больше. «Не хотел обидеть!» – это попахивало новой издёвкой, притворным смирением. Она помнила его любимую цитату: «Обидеть может только тот, кто выше, задеть – равный, а кто ниже, может лишь позабавить». Теперь он ставил себя выше? Эта двусмысленность раздражала.
Тем не менее, коробку она взяла. Заперев дверь, Олеся вернулась в мастерскую. Осторожно ступая среди осколков разбитого шара, которые хрустели под ногами, она дрожащими от волнения пальцами развязала бечёвку.
На мягкой бумажной подложке лежал бумажный кораблик, вырезанный из тетрадного листа в клетку. Пожелтевший, ветхий, но аккуратно сложенный, несмотря на потёртые сгибы.
Олеся, почти не дыша, с замиранием сердца развернула его. Перед ней лежало хокку, написанное выцветшими синими чернилами. Знакомый, угловатый почерк, от которого сжималось сердце:
Хитрый Лис в лесу.
А твой след – прямой.
Кто кого поймал?
Вместе с накатившей волной щемящей ностальгии в её сознании прорезался едкий вопрос: «Он его хранил... или просто нашёл среди старого хлама в кладовке у матери?» Обе версии казались одинаково правдоподобными и одинаково невыносимыми. Олеся, с предельной осторожностью, чтобы не повредить хрупкую, пожелтевшую бумагу, сложила листок и вернула его в коробку.
***
Десятый класс.
После того признания у «Лодки» между ними что-то щёлкнуло – негромко, но навсегда. Олеся с замиранием сердца обнаружила в себе ответное чувство, огромное и пугающее. Школьные дни, прежде серые и однообразные, вдруг заиграли новыми красками. Артём не скрывал, что они пара. Он делал это, как и всё в жизни – уверенно и без лишних слов. Под партой он держал её руку: ладонь в его большой, тёплой руке казалась такой маленькой и беззащитной, но именно там она чувствовала себя в полной безопасности. Вместо решений на обороте контрольных он писал хокку, а в пенал подсовывал шоколадки.
Артём постоянно над ней подшучивал. Но теперь в его шутках не было и тени издёвки – только обожание, завёрнутое в лёгкую, привычную им обоим иронию. Он не мог иначе, будто этим подтруниванием он очерчивал границы их удивительно разных миров, чтобы тут же их стереть.
– У тебя разгон от нуля до драмы – две секунды, – вздыхал он, когда она закатывала глаза от его излишней, математической логики. – Только у тебя так. Дай алгоритм, я изучу.
А на её вечные, наивные «почему» в ответ на его чёткие решения отшучивался:
– Потому что дважды два – четыре, а не «примерно четыре, но можно и пять, если очень хочется».
Эти слова вызывали у неё не обиду, а смех. Ведь за ними скрывалось: «Я вижу, какая ты другая. И мне это нравится».
Затем произошло нечто важное. В классе у всех были прозвища. Его, Артёма Лиско, все давно звали просто Лис. Её, Олесю Зимину, могли дразнить Зимой из-за фамилии или Шубой.
Как-то раз, передавая ей записку на скучном уроке, он перечеркнул общепринятое. Написав привычное «Зима», он резко зачеркнул это слово и сверху вывел новое, размашисто и чётко: «Лисуня». А ниже, уже мельче, но самое важное: «Потому что ты – моя».
Так у них появился секрет внутри секрета. На людях он звал её по имени, но наедине шептал только «Лисуня». Это было их личное государство с общим языком, куда не было доступа никому.
Класс за этим всем наблюдал, но истинного смысла не улавливал. Пока вокруг кипели подростковые страсти, кто-то кого-то бросал, они двое были островком спокойного, молчаливого понимания. Все видели просто пару – Лиса и Зиму. И только они знали, что на самом деле они – Лис и Лисуня. Это знание грело сильнее любой шубы.
Они ходили в кино в единственный городской кинотеатр. Он нёс оба рюкзака, а в темноте, под звуки фильма, их пальцы сплетались – сначала неуверенно, потом крепче. Головы, склонённые друг к другу, почти соприкасались висками. Она ощущала исходящее от него тепло и слышала его ровное дыхание – теперь уже совсем рядом.
Они говорили обо всём на свете, и он слушал её так внимательно, с таким сосредоточенным интересом, будто каждое Олесино слово было важным открытием.
Первый поцелуй случился у подъезда её дома, под серым вечерним небом, пропитанным влагой. Фонари уже зажглись, отбрасывая на землю жёлтые круги. Он провожал её и, перед тем как отпустить, неловко обнял – так, как будто боялся сломать. Потом наклонился, и их дыхание смешалось в одно облачко пара в холодном воздухе. Поцелуй был долгим и нежным. Для Олеси в тот момент исчезло всё: холод, время, условности, страхи. Осталось лишь тепло его чуть шершавых губ и бешено колотящееся сердце – она уже не могла разобрать, чьё именно, потому что оно билось где-то между ними, становясь общим. Он отстранился, посмотрел на неё ясными глазами, ничего не сказал. Только улыбнулся, одними уголками губ – немного растерянно, смущённо и невероятно мило. Потом быстро развернулся и зашагал прочь.
Она застыла на скользких ступенях подъезда, прижимая пальцы к губам, ещё хранящим его тепло. С ощущением, что мир только что беззвучно перевернулся и уже никогда не вернётся в прежнее положение. Они пересекли какую-то невидимую черту, и пути назад – от этого поцелуя, от этого шёпота «Лисуня», от этого взгляда – не существовало.
***
За ужином на столе дымилась жареная картошка с грибами и домашние котлеты. Олеся жевала без особого аппетита, её мысли витали где-то далеко. Поэтому слова отца, сказанные с другой стороны стола, донеслись до неё не сразу.
– Новость по городу гуляет, – папа отложил вилку. – Проект «Поречье» достроили. После праздников, говорят, начнут активную фазу.
Отец с энтузиазмом рассказывал о новых рабочих местах и о том, как это оживит город. Ромка, уткнувшись в телефон, лишь буркнул что-то про «наконец-то нормальный вайфай на всей набережной». Олеся слушала вполуха. Для неё «Поречье» оставалось чем-то далёким и почти абстрактным – просто очередной стройкой на окраине.
Позже, уединившись в своей комнате, она включила ноутбук. На экране появился сайт компании-инвестора, которая стояла за «Поречьем». Два месяца назад, почти шутки ради, а скорее – в порыве вызова самой себе, она отправила туда заявку на внутренний тендер. Разработка брендбука: фирменного стиля и всей сувенирной линии для нового туристического кластера. Её маленькие «Олесины штучки» против солидных столичных агентств и крупных региональных мастерских. Это была попытка доказать, что её ручная работа, её понимание Пореченска могли быть не просто милыми безделушками, а частью большого, серьёзного проекта.
Она увидела обновление, яркую плашку: «Победители тендера».
Прокрутила. И замерла.
Там было её полное имя: Олеся Игоревна Зимина, и название: Студия «Олесины штучки». Рядом – краткое, сухое обоснование: «…За глубокое понимание локального колорита, экономически обоснованное предложение и уникальный handmade-подход».
Она выиграла!
Выиграла!!!
Первым пришло оглушительное неверие. Затем, из самой глубины, поднялась волна – не радости сначала, а гордости. Острой, ослепительной, пьянящей. Она вскочила с кровати, сжала кулаки, готова была закричать, выбежать на кухню, потрясти перед родителями экраном: «Смотрите!». Но остановилась.
Потому что её взгляд, уже машинально скользя дальше по списку, наткнулся на другую знакомую строчку.
«Поставщик услуг общественного питания – кофейня «Кофе Шарм» (владелец В. Шармахина)».
Кофейня Влады. Она тоже выиграла. Получила контракт на открытие второй точки прямо на территории «Поречья». Олеся почувствовала, как яркая, чистая радость внутри тут же кольнулась чем-то едким и холодным. Значит, придётся встречаться, согласовывать, улыбаться на общих совещаниях, видеть и чувствовать на себе этот оценивающий взгляд – но уже не на школьной вечеринке, а на своей, выстраданной профессиональной территории.
Олеся с силой ткнула пальцем в тачпад, пытаясь пролистать дальше, прочь от этого имени. И увидела ещё список названий и фамилий, плюс раздел «Команда проекта»: координация, цифровое сопровождение.
«Общее цифровое направление и координацию обеспечивает IT-компания «DGT-Лайн».
Строгий, лаконичный логотип – несколько острых граней, складывающихся в стрелку. Для Олеси это была просто очередная абстракция. Безликий, эффективный, столичный подрядчик, с менеджерами которого придётся согласовывать макеты по электронной почте. Ещё одна неизвестная величина в уравнении её нового, такого пугающего и манящего успеха. Она закрыла ноутбук. Теперь главное – не облажаться.
Конец ознакомительного фрагмента