Сегодня День рождения отмечает Виктор Гюго! Если бы кто-нибудь однажды придумал проводить соревнования на самого классического классика XIX столетия, то французский писатель, без сомнения, одним из первых оказался бы среди участников. Тем более что романист сам неоднократно подчеркивал особенность своего творчества: «Есть только один классик в нашем веке, единственный, вы понимаете? Это я». Рассказываем, что Виктора Гюго связывало с другим, уже нашим классиком — Львом Николаевичем Толстым.
«Огромное влияние»
Автор «Войны и мира», как известно, был критиком достаточно суровым — не очень любил Шекспира, крайне строго относился к собственному творчеству. Но совсем иным было его восприятие книг французского писателя. В знаменитом толстовском списке для чтения найдется и «Собор Парижской Богоматери» и «Отверженные». Причем влияние первого романа Лев Николаевич оценивал как «очень большое», а влияние второго называл «огромным». Известна и фраза, сказанная в разговоре с Владимиром Федоровичем Лазурским, который до 1901 года работал в семье Толстых домашним учителем: «Это один из самых близких мне писателей. И эти преувеличения, о которых так много говорят, я всё это переношу от него, потому что чувствую его душу».
Лев Николаевич постоянно возвращался к творчеству Виктора Гюго. В его «Азбуку» (1871–1872) вошло переложение эпизода встречи епископа с Жаном Вальжаном под названием «Архиерей и разбойник». Позже, в 1907 и 1908 годах, он дважды перерабатывал для «Круга чтения» стихотворение Гюго «Бедные люди». Причем делал это с большой чуткостью: «Это такая классическая вещь, что портить ее грех», — писал он издателю. Лев Николаевич сам перевел рассказ Гюго «Неверующий» и стихотворение «Гражданская война». А в письме Петру Алексеевичу Сергеенко 3 апреля 1908 года Толстой с удивлением замечал: «...во французской печати почему-то замечания о том, что я не люблю Гюго, тогда как я — великий поклонник его».
«Отверженные» и «Война и мир»
Эти два романа-эпопеи школьники часто ставят рядом: с одной стороны, они интуитивно чувствуют их схожесть, с другой — хотят выяснить, какой из них все же больше. Обе книги чаруют доброй дружбой с любимыми героями, проводят читателя за руку через страницы, на которых частное счастье соседствует с грандиозными историческими событиями. Оба писателя переплетают судьбы одного человека с судьбой истории.
В дневнике Софьи Андреевны есть запись: «Говоря об искусстве, Л. Н. сегодня вспоминал разные произведения, которые он считает настоящими; например: "Наймичка" Шевченко, романы Виктора Гюго». В своем трактате «Что такое искусство?» Толстой назвал романы Гюго образцами современного искусства именно за то, что они способствуют «единению» и «братству между людьми». «Войну и мир» с «Отверженными» объединяет гуманистический пафос. И Толстой, и Гюго верят в человека, дают ему право на падение и ошибку.
Бородино и Ватерлоо
Самое видимое отличие двух романов скрыто в отношении авторов к Наполеону. Толстому был чужд романтический культ императора, а Виктор Гюго не мог до конца отойти от обаяния личности Бонапарта. Вероятно, это серьезно раздражало автора «Войны и мира», где Наполеон показан самовлюбленным и ничтожным «пошляком».
Поэтому и батальные сцены у писателей так разнятся. У Толстого — Бородино, у Гюго — Ватерлоо. Оба сражения показаны как катастрофа, но с разной интонацией. У Гюго даже в поражении есть величие, у Толстого, если речь идет о завоевателях, величия нет ни в победе, ни в поражении.
«…у Виктора Гюго есть большая сила, настоящая… Все у него неправда, но я люблю его, душу его люблю», — писал о Гюго Лев Николаевич. «Всё неправда» (то есть романтические преувеличения, культ героики, наполеоновский миф), но «душа» — гуманистическая, христианская — для Толстого в Гюго была настоящей. Вся история Жана Вальжана — это путь обретения простоты через страдание, добра через милосердие епископа Мириэля и правды через исповедь перед собой и миром. В самом главном писатели были похожи: величие нельзя измерить громом побед, дело в свете, который один человек способен зажечь в сердце другого. Епископ Мириэль и Платон Каратаев, если бы говорили на одном языке, вероятно, подружились бы. Именно за эту веру в людей, Толстой, наверное, и прощал Гюго всё — и преувеличения, и любовь к Бонапарту, и романтический пафос.
А ещё Лев Николаевич был заботливым советчиком. В уже упомянутом списке для чтения он отметил, что каждый великий роман должен прийти к читателю в своё время. Исходя из его рекомендаций, «Собор Парижской Богоматери» идеально ложится на душу лет в 20–35, а вот «Отверженные» — книга для возраста постарше, от 30 до 50. Так что, если вы открывали Гюго в юности, сейчас — самое время перечитать его заново!