Тропин нашёл в моём кармане засохшую травинку, и мы отправились в Золотые Степи, чтобы проверить, сработает ли наша теория в этот раз
— Пап, а это что?
Тропин держал в руках маленькую засохшую травинку, перевязанную ниткой. Я посмотрел и сразу узнал.
— Это с Золотых Степей, — сказал я. — Дорн дал, табунщик. Мы с ним когда-то караван вели. Он сказал: «Чтобы помнить, что иногда надо смотреть не на карту, а под ноги».
— А какой это год? — тут же насторожилась Росалия.
— Дай вспомнить... Девятнадцатый, кажется. Да, точно, девятнадцатый год моих прогулок. Тогда я уже во второй раз в степи оказался. Первый был в шестой год, но тогда мы только познакомились с Дорном, а настоящая история случилась позже.
Тропин уже нёс свой график. Он развернул его на крыльце, и мы все трое уставились в цифры.
— Девятнадцатый, — пробормотал он. — А ну-ка... Вот! Смотрите. До девятнадцатого года в Золотых Степях каждый год гибли караваны. Песчаные бури, потерянные тропы... А после — ни одного случая. Вообще ни одного. Пап, это же опять твой второй визит!
— Может, просто маршруты сменили? — предположил я.
— Или ветра перестали дуть? — усмехнулась Росалия. — Пап, ну сколько можно? У карнуров трещины исчезли после твоего второго визита в тридцать шестом. У антарианцев люди перестали пропадать после твоего второго визита в тридцать седьмом. Теперь это. Ты не замечаешь закономерность?
— Я замечаю только то, что вы слишком много времени проводите за этим графиком, — проворчал я. — Идите лучше помогите маме с пирогами.
— Пап, — Тропин посмотрел на меня серьёзно, — а давай съездим к Дорну? Проверим?
— Дорн... он уже старый. Если вообще жив.
— А если жив? — подхватила Росалия. — Мы же быстро.
— А на чём? Пешком месяц идти.
— Ну пап, — засмеялась она, — ты забыл? У нас же есть дядя Таллен. Он обещал заглядывать раз в неделю — помнишь? Ещё после того письма сказал: «Если что — свистните, я мигом».
— И как вы ему свистнете?
— А мы уже, — Тропин достал из кармана маленький серебристый свисток. — Он нам на всякий случай оставил. Говорит, услышу даже с другого конца Эйдоса.
Я вздохнул. Они всё продумали.
Через два дня мы были в Золотых Степях. Таллен высадил нас прямо у того самого караванного пути, который я помнил ещё по девятнадцатому году. Всё вокруг дышало покоем. Трава колыхалась до горизонта, и ни одной бури в помине.
— Вы как, справитесь? — спросил Таллен, складывая крылья.
— Справимся, дядь Таллен, — заверила Росалия. — Вы через пару дней за нами прилетите?
— Обязательно. Только свистните.
Он взмыл в небо и растворился в облаках.
Дорн жил в маленькой юрте на отшибе. Он сильно постарел, но глаза остались такими же живыми. Увидев меня, он всплеснул руками и чуть не задушил в объятиях.
— Бриль! Старый друг! А я уж думал, не свидимся!
— Дорн, это дети мои, Тропин и Росалия.
— Ого! — он оглядел их с ног до головы. — Совсем большие! А ну рассказывайте, как живёте?
Дети переглянулись, и Тропин сразу выложил свои графики.
— Дядя Дорн, мы тут кое-что проверяем. Скажите, а когда папа у вас во второй раз был, в степи часто бури случались?
Дорн нахмурился, поглаживая бороду.
— Во второй раз? А он и первый раз у меня был, в шестой год. Тогда мы как раз караван вели и в бурю попали. Я тогда и сказал ему про карту и про то, что под ноги смотреть надо. А во второй раз, в девятнадцатом, он просто так зашёл, посидел, поговорили мы. И знаешь, странное дело — после того его визита бури и утихли. Не сразу, через годик-другой, но перестали. Ветра другие пошли, тёплые. До сих пор не пойму, что случилось.
— А до того сколько лет бури были? — спросила Росалия.
— Да сколько себя помню. Каждый год по два-три каравана теряли. Люди гибли, скот, товары... Страшное время.
Тропин торжествующе посмотрел на меня.
— Пап, ты слышал? Опять второй визит!
— Слышал. Но я тут при чём? Я же ветра не заклинаю.
— А травинка? — напомнила Росалия. — Та, что дядя Дорн подарил именно во второй раз?
Дорн посмотрел на меня с интересом.
— Ты хранишь ту травинку?
— Храню, — признался я.
— А я свою потерял, — вздохнул он. — А ведь говорил тебе: смотри под ноги. Глядишь, и я бы сейчас вспоминал, как это — когда бури уходят.
Мы просидели у него до вечера. Дети расспрашивали про старые времена, а я сидел и слушал, как ветер шевелит полог юрты. Мирный, тёплый ветер. Совсем не тот, что помнил я по первой встрече.
На обратном пути Тропин молчал, что-то записывал в свою тетрадку. Росалия смотрела на степь.
— Пап, — сказала она вдруг, — а ведь это уже не совпадение. Это система.
— Какая система?
— Ты приходишь во второй раз — и мир перестаёт болеть. Везде, где ты побывал дважды.
— Я просто ходил, доченька. Просто смотрел. Просто сидел рядом.
— Значит, этого достаточно. Первый раз — ты сажаешь семя. Второй раз — оно прорастает.
Я не нашёлся что ответить.
Таллен подхватил нас и понёс домой. Внизу проплывали степи, горы, леса. И я вдруг подумал: а ведь если дети правы, то каждый клочок этой земли, который я видел дважды, стал чуточку лучше. Просто потому что я там был не один раз.
— Ты чего задумался, пап? — спросил Таллен.
— Да так... Думаю, сколько всего мы не замечаем.
— Это точно, — ухмыльнулся он. — Я вот, например, не замечал, что умею смеяться, пока ты во второй раз не пришёл. Первый раз ты меня просто разбудил, а второй — научил.
Я посмотрел на него. Таллен улыбался во весь клюв.
— И ты туда же, — вздохнул я.
— А куда?
— В расследование.
— А что, я тоже свидетель, — засмеялся он. — Меня тоже в график внесите. Первый визит — пробуждение, второй — смех. Всё сходится.
Дети захихикали.
А я подумал: может, и правда всё это не зря. И пятьдесят лет, и все эти прогулки, и карманы, полные всякой всячины. Может, в этом и был смысл — не в первом знакомстве, а в том, чтобы возвращаться.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежат две травинки. Старая, от Дорна, подаренная в девятнадцатый год, и новая — которую Росалия сорвала в степи на память. Она сказала: «Пусть у тебя будет доказательство, что ты там был во второй раз». Я не стал спорить. Просто положил рядом с остальными. И знаете, глядя на этот ворох сухих листьев, камушков и пёрышек, я начинаю думать: может, мои дети правы. Может, я и правда что-то менял. Не потому что хотел, а потому что возвращался. И если это так — пусть они продолжат. У них уже есть график. И азарт. И целый мир впереди.