Солнце било по глазам немилосердно. Мария вышла из дверей клиники и зажмурилась, как от пощечины. Голова пошла кругом, пришлось схватиться за холодный металлический поручень крыльца. Перед глазами все плыло: серый асфальт, лужи, в которых отражалось ярко-голубое небо, и наглые, жирные воробьи, купающиеся в этих лужах.
День был удивительно теплым, солнечным, несмотря на то, что только начало февраля, а с крыш уже капало, воздух был пьяный и влажный, пахло талым снегом и еще чем-то сладким. Мимо шли люди — молодые мамы с колясками, старушки с авоськами, студенты, громко смеющиеся над чем-то своим. Все куда-то спешили, радовались, щурились на солнце. А Марии казалось, что она идет по дну аквариума. Звуки доносились приглушенно, а этот дурацкий свет резал глаза до слез.
«Рак молочной железы». Слова врача все еще стучали в висках, как тяжелые капли. Она думала, что придет на плановое обследование, чтобы получить заветную справку «здорова». Они с Борей так хотели ребенка, так планировали! Она уже представляла, как скажет ему: «Все в порядке, милый, можно приступать». А тут…
В руках у нее болтался пакет со сменной обувью и какой-то брошюркой, которую сунула медсестра. «Группа поддержки», «ранняя диагностика», «шансы на выздоровление». Какие шансы? Ей двадцать четыре года! Она учительница младших классов, у нее звонкий голос и трехкомнатная квартира, доставшаяся от дедушки. У нее вся жизнь впереди. Или была?
Маша шла, не разбирая дороги, автоматически обходя лужи. Ноги не слушались, ватные, тяжелые. Домой. Надо идти домой. Там Боря, там Тамара Захаровна. Что она им скажет? «Привет, я умираю?». Боря любит ее, конечно, любит. Но что он скажет? А свекровь? Ох, Тамара Захаровна…
****
Дома пахло жареным луком и чистящим средством. Свекровь, Тамара Захаровна, стройная пятидесятилетняя женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом, колдовала у плиты. Увидев невестку, она окинула ее быстрым взглядом с ног до головы.
— Явилась? — голос у свекрови был скрипучий, командный. — А я уж думала, ты там заночевала. Борщ сварила, как ты любишь, с хрящиком. А то вечно варите какую-то постную бурду. Мужчина должен наваристое есть, силы нужны.
Мария молча сняла пальто, повесила его на вешалку. Движения были замедленными, механическими.
— Чего молчишь-то? — Тамара Захаровна выглянула из кухни, вытирая руки о передник. — Нормально всё? Что врач сказал? Можно вам рожать-то или как?
Мария прошла на кухню, села на табуретку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Села спиной к окну, чтобы свет не бил в глаза. Тамара Захаровна стояла напротив, руки в боки, и ждала ответа.
— Не очень, — тихо сказала Мария. Голос сел, пришлось откашляться. — В общем, не очень нормально у меня здоровье.
— Чего? — свекровь нахмурилась. — Ты толком говори. Забеременеть не можешь? Так это не беда, я вон тоже не сразу с Борькой залетела. Травки попить надо, я бабку одну знаю… Все решим.
— Нет, — перебила Мария, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не то, чтобы не могу забеременеть. Не в этом дело. У меня... у меня там нашли... — она запнулась, слова застревали в горле, царапали его. — Рак. У меня рак, Тамара Захаровна.
Свекровь застыла с открытым ртом. Только шипела конфорка под кастрюлей да за окном чирикали надоедливые воробьи. Лицо свекрови медленно вытягивалось, брови поползли вверх.
— Чего? — переспросила она шепотом. — Какой рак? Ты чего мелешь, Маша? Врёшь небось? Ну и шуточки у тебя… А вообще, у нас врачи эти — дураки дураками, напутать могли! Вечно у них анализы теряются, путаются. Перепутали с кем-то, точно тебе говорю. Вот у нас в райцентре был случай…
Мария покачала головой. Слезы, которые она сдерживала всю дорогу, вдруг хлынули сами собой. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись в беззвучных рыданиях.
— Не напутали, — всхлипнула она. — Маммография, потом пункцию брали... Сегодня окончательный результат. Онкология. Рак груди. Вторая стадия. Врачи говорят, надо оперировать, потом химия...
Тамара Захаровна медленно опустилась на табуретку напротив. Ее боевой задор куда-то улетучился. Она смотрела на плачущую невестку и, казалось, не знала, что делать. Потом, словно опомнившись, резко встала, выключила газ под борщом.
— Ну, ты это... реветь-то не надо, — голос ее звучал неуверенно, даже как-то испуганно. — Слезами горю не поможешь. Надо думать, что делать. А Борька где? Звонила ему?
— На работе. За рулем он сейчас, да и не хочу я по телефону, — прошептала Мария, утирая слезы ладонью. — Вечером приедет, поговорим.
— Ну, вечером так вечером, — свекровь засуетилась, налила воды в стакан, поставила перед Марией. — На, попей водички. Лицо холодной водой умой. Раскраснелась вся. Надо будет все обмозговать, с врачами поговорить. Может, не все так страшно? Сейчас медицина вон какая… продвинутая!
Она говорила что-то еще, но Мария ее уже не слушала. Она пила воду мелкими глотками и думала о Боре. Что скажет муж? Ему только 27… Поймет ли он, поддержит ли, станет ли опорой в борьбе за жизнь?
*****
Борис пришел с работы около девяти вечера. Уставший, слегка раздраженный. Оно и понятно, с людьми работает, а это не просто. Каждый клиент со своим характером, со своими запросами и… “тараканами” в голове. Борис скинул куртку, прошел на кухню, где его уже ждали мать и жена. Мария сидела за столом с опухшими глазами, рядом – мать с каменным лицом.
— О, огурчики соленые! — Борис попытался пошутить, увидев скудный ужин, но, взглянув на женщин, осекся. — Чего случилось? Вы чего такие? Мам? Маш?
— Садись, Боря, — тихо сказала Мария. — Разговор есть.
Борис сел, настороженно переводя взгляд с жены на мать и обратно. Он был крупный, простоватый парень с веселыми глазами и большими, неуклюжими руками, которые он не знал, куда деть.
— Мария из больницы пришла, — начала Тамара Захаровна, беря инициативу в свои руки. — Плохие новости.
— Какие? — Борис побледнел под смуглой кожей. — С сердцем чего? У тебя же вроде… ты же вроде нормально себя чувствуешь, не жаловалась никогда.
— Нет, Борь, — Мария смотрела на него, и сердце разрывалось от жалости к нему и к себе. — У меня рак. Опухоль в груди нашли.
Борис замер. Он смотрел на Марию так, будто она сказала ему, что она инопланетянка. Смысл сказанного доходил до него медленно, с трудом.
— Как рак? — переспросил он хрипло. — Ты чего? Не может быть. Ты же здоровая всегда была. Может, ошибка? Молодая же еще совсем, Маш!
— Нет, Боря, не ошибка, — покачала головой Мария. — Уже все проверили. Надо решать, что делать дальше. Операция, лечение...
Борис встал, прошелся по кухне, запустил пятерню в волосы. Потом подошел к Марии, обнял ее, прижал к себе.
— Маш... Машуль... — забормотал он. — Ты не бойся, слышишь? Мы справимся. Я рядом. Я что хочешь... На дополнительные смены выйду, денег достанем. Сейчас главное — лечиться, да? Ты не думай ни о чем.
От него пахло привычным, родным запахом пота и табака, и Мария на секунду почувствовала себя в безопасности. Она уткнулась носом ему в плечо, и слезы снова потекли сами собой, но уже легче, не такими горькими.
— Ой, Борь, спасибо тебе...
Тамара Захаровна сидела, поджав губы, и молча наблюдала за этой сценой. В ее глазах читалась какая-то сложная, напряженная работа мысли.
— Ладно, будет вам, — сказала она наконец резко. — Развели сырость. Мария, иди приляг. Ты за день намоталась, наревелась. Отдохни. Мы с Борей тут сами поужинаем и все обговорим. Иди, иди. Придумаем что-нибудь, выпутаемся.
Мария послушно встала. Она чувствовала себя выжатой, как лимон. Голова гудела, глаза слипались. Она вышла из кухни, дошла до спальни и упала на кровать, даже не раздеваясь. Сил не было ни на что.
Она и сама не знала, сколько пролежала так, глядя в потолок. Минут двадцать? Час? В голове была вата, мысли ворочались тяжело и медленно. Потом вспомнила, что врач велел купить какие-то таблетки в аптеке, а она забыла. И еще говорил про направление на госпитализацию, а она его в поликлинике, кажется, оставила в регистратуре, когда плакала. Надо умыться, принять душ, в себя прийти, собраться с мыслями.
Она встала, на ватных ногах вышла в коридор. В квартире было тихо, но в конце коридора, из кухни, пробивалась полоска света и слышались приглушенные голоса. Дверь на кухню была приоткрыта, наверное, Борис неплотно притворил, когда выходил курить на лестницу, а потом зашел и забыл закрыть.
Мария уже взялась за ручку двери в ванную, как вдруг до нее донеслась интонация свекрови: резкая, настойчивая. И свое имя. Она замерла. Подслушивать нехорошо, стыдно, но ноги словно приросли к полу.
— ...ты подумай головой своей, Борис! — шипела Тамара Захаровна. — Ты ей тут наобещал с три короба, а о себе подумал? Тебе двадцать семь лет! Тебе жить дальше! Такую ношу на себя взвалить! Ты хоть представляешь себе что такое онкология?
— Мам, ну чего ты начинаешь? — глухо ответил Борис. — Человеку плохо, ей поддержка нужна, а ты...
— А я правду говорю! — перебила мать. — Поддержка! А кто ее поддерживать будет год, два, пять? Ты в курсе, сколько это стоит? Вы, двое молодых, ничего не накопили, в квартире ее живете, как у Христа за пазухой. Повезло еще, что старый хрыч хоть что-то за душой имел, кроме внучки-сиротки. А сейчас вон какие траты предстоят! Операции, химия, лекарства импортные — это ж миллионы!
— Ну и что? — Борис, казалось, пытался спорить, но неуверенно. — Буду работать больше. Вкалывать сутками. Люди же выживают...
— Выживают? — хмыкнула свекровь. — А кто тебе сказал, что она выживет? Врачи? Врачи одно говорят, а жизнь — другое. Ты посмотри статистику! Это тебе не насморк. Ляжет она, и что? Будешь за ней ухаживать? Горшки выносить? А потом через год все равно схоронишь. Останешься без денег, без здоровья и без жены. А самому уже будет далеко за тридцать и лысина! Хорошенькие перспективы
Марию будто холодной водой окатили. Сердце, которое и так билось неровно, пропустило удар, а потом забилось болью где-то в висках, часто-часто.
— Мам, ну как ты можешь такое говорить? — голос Бориса звучал жалко. — Я же ее люблю.
— Любовь любовью, а жизнь — жизнью! — отрезала Тамара Захаровна. — Ты мать послушай. Я тебе плохого не посоветую. Вы пока без детей, молодая семья. Подумаешь, расписались, разведетесь — дело житейское. А с такой обузой ты себя похоронишь заживо. Кому ты потом такой нужен будешь? С больной женой за плечами да с долгами? Подумай, пока не поздно. Может, и правда, развод оформлять? Пока дела не начались, пока ты ей ничем не обязан… А если разведешься, когда она получит инвалидность, то потом еще и алименты ей должен будешь платить, как нетрудоспособной инвалидше.
— Да как я ей в глаза посмотрю? — почти простонал Борис. — Она мне верит...
— А ты не смотри, ты думай! — в голосе свекрови зазвенел металл. — Или ты хочешь, как мой брат, твой дядя Витя - дурачок, всю жизнь на тетку с циррозом горбатиться, а потом получить от ворот поворот? Нет, сынок, тут каждый сам за себя. Она, может, и хорошая девка, не спорю, но сейчас не до сантиментов. Спасать себя надо, пока не поздно.
Дальше Мария не слушала. Она тихо, стараясь не скрипнуть половицей, отступила от двери ванной и зашла внутрь. Закрыла за собой дверь, села на край ванны и тяжело вздохнула. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как раненая птица: «Они хотят от меня избавиться. Они уже все решили. А Боря... Боря молчит или вяло мямлит что-то. Он не заступился. Он только «люблю» говорит, а мать его быстро переубедит».
Она просидела в ванной, наверное, с час. Встать не было сил. Смотрела на белую эмаль ванны, на свои бледные руки, и думала: «Кому я теперь нужна? Мужу, который боится сказать матери «нет»? Свекрови, которая уже похоронила меня?».
Только когда шаги в коридоре затихли и свет на кухне погас, она кое-как поднялась, умылась ледяной водой, посмотрела на себя в зеркало. На нее смотрела испуганная, бледная девушка с огромными, полными ужаса глазами. «Ну что, Мария Михайловна, — спросила она себя шепотом. — И что ты теперь будешь делать?»
****
Утро не принесло облегчения. Борис уехал на смену рано, чмокнул ее в лоб, сказал: «Держись, малышка, вечером поболтаем». Мария кивнула, но в глазах у него увидела ту же неуверенность, что и вчера в голосе. Он избегал смотреть на нее прямо.
Тамара Захаровна была подчеркнуто деловита. Гремела посудой, мыла полы, делала вид, что ничего не случилось. Мария собралась на работу, в школу — нельзя было пропускать уроки, во втором «Б» и так контрольная по математике на носу. Свекровь ее не остановила.
День в школе пролетел как в тумане. Дети шумели, Мария ставила оценки, улыбалась, объясняла задачи, а сама думала о своем. О подслушанном разговоре. О Боре. О том, что будет дальше.
Когда она вернулась домой, Тамара Захаровна встретила ее в коридоре. Не в фартуке, не с тряпкой, а при полном параде — в кофте, с накрашенными губами и очень серьезным лицом.
— Мария, проходи на кухню, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Садись. Поговорить надо серьезно.
У Марии сердце ухнуло в пятки. «Начинается», — подумала она. Молча прошла, села за стол, как вчера. Свекровь села напротив.
— Значит, так, — начала Тамара Захаровна без предисловий. — Я тут ночь не спала, все думала. Ситуация у нас, сама понимаешь, аховая. Ты больна, это факт. Лечение нужно дорогостоящее. Сами вы с Борисом нищие, я вижу. Одной твоей учительской зарплаты да его таксистких заработков на нормальную клинику не хватит. А лечиться надо у хороших врачей, может, даже в Москву ехать.
Мария молчала, смотрела на стол.
— Я, как человек опытный, предлагаю тебе выход, — продолжила свекровь, и в ее голосе послышались масляные нотки. — Квартира у тебя своя, трехкомнатная, в хорошем районе. Деньги хорошие стоит. Нужно ее продать.
Мария подняла голову, не веря своим ушам.
— Что? Продать? Как это – продать?
— А что такого? — Тамара Захаровна даже удивилась искренне. — Квартира — это актив. Стоять она будет, счетчики наматывать, пока ты болеешь? Толку с нее? А так — будут у нас… у тебя деньги. И на лечение, и на лекарства, и на жизнь потом. Снимем вам комнату или маленькую однушку где-нибудь в спальнике, перебьетесь как-нибудь, а я уеду в свою квартиру в райцентре. Главное — здоровье. А квартира... что квартира? Это стены.
Мария смотрела на свекровь и видела перед собой не заботливую женщину, а хищницу. Она вспомнила вчерашний разговор. «Они хотят, чтобы я слягла и умерла, а у них будут деньги». Идея продать дедушкину квартиру, единственное, что у нее было по-настоящему своего, единственное место, где она чувствовала себя в безопасности с самого детства, казалась кощунственной.
— Нет, — твердо сказала Мария.
— Что — нет? — опешила Тамара Захаровна.
— Нет, я не буду продавать квартиру, — повторила Мария, чувствуя, как внутри закипает злость, вытесняя страх и отчаяние. — Это квартира моего деда. Он меня здесь вырастил. Это все, что от него осталось. Я не могу.
— Глупости говоришь! — всплеснула руками свекровь. — Дедушка твой был бы рад, если б знал, что его внучка на эти деньги вылечится! А ты за стены цепляешься!
— Нет, — отрезала Мария. — Я не буду это обсуждать.
Тамара Захаровна замолчала. Она внимательно, прищурившись, посмотрела на невестку. В ее взгляде мелькнуло что-то нехорошее — расчетливое и холодное.
— Ну, смотри, — протянула она, вставая из-за стола. — Твое право. Только учти. Я вчера с сыном поговорила. Мы тут с тобой в четырех стенах сидеть и смотреть, как ты будешь угасать, не нанимались.
Мария внутренне сжалась, готовясь к удару.
— Мы уезжаем, — выпалила свекровь, глядя Марии прямо в глаза. — Я домой, в свой райцентр. И Борис со мной едет. Собираем вещи и завтра же утром на вокзал.
— Как уезжаете? — прошептала Мария, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — А как же я?
— А что ты? — Тамара Захаровна усмехнулась. — Ты у нас гордая, квартира тебе дороже жизни. Ну и сиди в своей квартире. Думай. Кто тебе будет уколы ставить, когда ты после операции очухаешься? Кто за продуктами сбегает? Кто, прости Господи, горшки эти выносить будет, когда химия начнется и ты сляжешь? Борис? Борис на работу ходить должен. Я? А я тебе кто? Не свекровь я тебе больше, видать. Раз ты моего совета не слушаешь.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив Марию одну. За окном все так же светило дурацкое весеннее солнце, и где-то во дворе дети кричали «Караул, я водя!». А Мария сидела, вцепившись руками в край стола, и смотрела в одну точку. Предательство было таким всеобъемлющим, таким холодным, что дышать стало нечем. Муж, который не заступился. Свекровь, которая добивает. И полная, абсолютная пустота впереди.
Она даже не заплакала. Слез не было. Была только пустота и одна мысль, очень четкая и ясная: «Они уезжают. Я остаюсь одна. Совсем одна». И в этой мысли не было отчаяния, только ледяное спокойствие. Потому что где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголке сознания, уже зрело что-то другое. Какая-то мысль о старом, полуразвалившемся доме в деревне, доставшемся от прабабушки – матери деда Матвея, который вырастил внучку. О доме, о котором она никогда не рассказывала ни Борису, ни тем более Тамаре Захаровне. И хорошо, что не рассказывала, а то бы свекровь и к дому “прицепилась” как пиявка.
На следующее утро Тамара Захаровна и Борис уехали. Боря что-то неуверенно шептал жене на прощанье, но Маша его почти не слушала. Она почему-то была уверена, что муж врет:
— Малышка, я маму отвезу, помогу ей устроиться и сразу домой.
Борис чмокнул жену в нос и быстро вышел из комнаты. А по дороге в деревню, Тамара Захаровна твердила сыну одно и то же:
— Ничего, сынок, сейчас окунется вот в это вот все и быстро присмиреет. Сама позвонит! Кому она нужна, кроме мужа и свекрови? Думает, насморк лечить будет? Нееет, онкология - штука серьезная. Еще неизвестно как дальше будет! Сама еще попросит квартиру ее продать. Половина, конечно, наша. А об остальном я позабочусь.
Борис только вяло кивал, не отрываясь от дороги. На душе было гадко, но мама права! Маша не в том положении, чтобы характер свой показывать. Ишь, гордячка! Мама права, квартиру в историческом центре нужно продать. Можно купить что-то попроще, а на остаток средств… машину бы сменить. То и дело ведь движок постукивает.
Утро после отъезда было самым тихим утром в жизни Марии. Она долго лежала в постели, прислушиваясь к тишине. Не гремела посудой Тамара Захаровна, не бубнил под нос Борис, собираясь на смену, не хлопала дверь ванной. Только часы на кухне тикали, да за окном все так же бесновались воробьи.
Она встала, накинула халат и обошла квартиру. В комнате, где жила свекровь, было пусто и чисто. Застеленная кровать, ни пылинки. Даже шкаф опустел — Тамара Захаровна забрала все свои вещи, вплоть до любимой кружки с петухами, из которой пила чай. В прихожей не было Бориных кроссовок, на вешалке — его куртки. Как будто их здесь никогда и не было.
Мария зашла на кухню, села на тот самый табурет, где неделю назад рассказывала мужу и свекрови о диагнозе, и заплакала. Но плакала она не от жалости к себе, а от странного, непривычного чувства освобождения. Нет, ей было больно, очень больно. Борис, с которым они год встречались, а два года жили в браке, даже не подумал возразить матери. Просто уехал, как послушный мальчик. Но сквозь эту боль пробивался слабый лучик злости, которая, как она знала из книжек, иногда помогает выжить.
«Ну и катитесь», — сказала она вслух пустой кухне. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Она откашлялась и повторила громче: — Катитесь! Сама справлюсь!
И началась другая жизнь. Мария погрузилась в информацию с головой, как когда-то в институте перед сессией. Ноутбук стоял на кухонном столе круглосуточно. Она перечитала сотни статей, форумов, отзывов о клиниках и врачах. Завела толстую тетрадь и записывала туда все: названия лекарств, схемы лечения, народные рецепты, контакты онкологов, советы по питанию. Тетрадь быстро превратилась в настоящую энциклопедию, исписанную ее аккуратным учительским почерком.
Она обзвонила все платные клиники в городе, записалась на дополнительные консультации. В очередях сидела с той же тетрадкой, делала пометки, сравнивала, анализировала. Врачи, видя такую дотошную пациентку, сначала удивлялись, потом начинали относиться серьезнее.
— Вы, Мария, молодец, — сказал ей однажды профессор в онкоцентре, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Половина моих пациенток впадают в ступор, плачут, ничего не слышат. А вы как солдат. Информирован — значит вооружен. Правильный подход.
Мария только кивнула. Ей было не до солдатских шуток. Просто если она сейчас остановится и начнет реветь, то просто сойдет с ума. А так — дело. Надо жить дальше. Надо лечиться. И точка.
Операцию назначили через месяц. Время до этого расписали по часам: анализы, консультация анестезиолога, закупка необходимых вещей для больницы, оформление документов на больничный. Работу пришлось оставить — директор, грузная женщина с добрым лицом, только вздохнула.
— Машенька, ты главное лечись, — сказала она, подписывая заявление. — А класс твой подождет. Светлане Петровне пока передадим твой 2-Б, она опытная. Вернешься — всех обратно заберешь. Дети тебя любят, спрашивают каждый день, когда Мария Михайловна придет. Даже родители звонят.
Мария тогда чуть не расплакалась прямо в кабинете. Дети... Ее второклашки. Шумные, смешные, с кляксами в тетрадях и вечно развязанными шнурками. Как она по ним скучать будет!
Через неделю после отъезда Бориса с матерью, когда Мария уже почти привыкла к одиночеству и даже находила в нем своеобразную прелесть (можно не закрывать дверь в ванную, можно есть прямо перед телевизором, можно не слушать бесконечные нотации), зазвонил телефон.
На экране определился номер Тамары Захаровны. Мария посмотрела на экран и почувствовала, как внутри все сжалось. Первым порывом было сбросить. Но потом она подумала: «А чего я боюсь? Что она мне сделает? По телефону не укусит». И нажала на зеленую кнопку.
— Алло, — сказала она ровным голосом.
— Мария, это Тамара Захаровна, — раздался знакомый скрипучий голос, и в нем не было ни капли раскаяния или сомнения. — Ну что, надумала?
— О чем, Тамара Захаровна? — Мария даже удивилась такой наглости. Не прошло и недели, как они ее бросили, и уже звонят с претензиями?
— Не строй из себя дурочку, — сразу перешла к делу свекровь. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. В каком ты положении, сама знаешь. За какие деньги тебя лечить? Думаешь, государство раскошелится?
— У нас социальное государство, — попробовала возразить Мария, хотя сама в это уже не очень верила, начитавшись форумов. — Лечение по ОМС положено...
— Ой, да прекрати! — перебила Тамара Захаровна с такой интонацией, будто отмахивалась от назойливой мухи. — Социальное государство! Знаем мы этих врачей по ОМС. Напринимают они тебя, напрописывают, а толку? Только залечат, да и все. Или отрежут что-нибудь не то, а Бореньке потом таскаться с тобой по больницам, нервы трепать, время терять.
— Не сильно-то он и таскается, — не выдержала Мария. — Развернулись и уехали, бросили меня одну. Ни звонка, ни сообщения. Я уж думала, вы вообще забыли дорогу в нашу сторону и мой номер телефона.
В трубке повисла пауза. Видимо, свекровь не ожидала такого отпора. Но Тамара Захаровна была не из тех, кого можно смутить правдой.
— А ты что же думала? — затараторила она. — Пока ты на ногах стоишь, пока ты и на работу ходишь, и по врачам своим бегаешь, и еду себе готовишь — значит, все нормально. Не бросали мы тебя. Мы специально уехали, чтобы ты поняла, как тяжело одной! Чтобы до тебя дошло!
— Дошло, — тихо ответила Мария, и в голосе ее зазвенел металл. — Тяжело одной. Очень тяжело. Но с теми, кто может предать в трудную минуту, еще тяжелее. Знаете, Тамара Захаровна, я тут подумала и поняла: уж лучше я буду одна, чем с такими, как вы.
И она нажала отбой. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что сказала свекрови все, что думает. Впервые за два года. И знаете что? Стало легче. Немного, но легче.
После разговора, Мария вздохнула с облегчением, она-то думала, что на этом все закончится, но ошиблась.
Вечером того же дня, когда Мария уже собралась ложиться спать, в дверь позвонили. Настойчиво, длинно, с перерывами. Она подошла к двери, посмотрела в глазок и чуть не присела. На площадке стояли Тамара Захаровна и Борис. Свекровь — с каменным лицом и сумкой в руках, Борис — мрачный, с опущенными глазами, переминался с ноги на ногу.
Мария открыла просто потому, что если не открыть, они будут звонить до утра, а соседи и так уже на нее косо смотрят из-за вечных скандалов.
— Чего вы хотите? — спросила она, стоя в проеме и не приглашая войти.
— Пусти, поговорить надо, — свекровь попыталась протиснуться внутрь, но Мария не двинулась с места.
— Говорите здесь. Мне завтра рано вставать, анализы сдавать.
Тамара Захаровна окинула ее оценивающим взглядом. Мария похудела за эту неделю, под глазами залегли тени, но смотрела она твердо. Это, кажется, удивило свекровь.
— Ладно, — сказала она, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Мы по делу. По серьезному делу. Ты нас все-таки послушай.
И они вошли. Мария не стала сопротивляться — сил не было. Прошла на кухню, села. Борис с матерью устроились напротив, как неделю назад.
— Мы тут с Борей поговорили, — начала Тамара Захаровна, сверля Марию взглядом. — Подумали. Все-таки семья, не чужие люди. Не можем мы тебя бросить.
Мария хмыкнула, но промолчала.
— Но лечение нужно начинать. И деньги нужны. Большие деньги, — продолжила свекровь. — Поэтому мы снова тебе предлагаем: продавай квартиру. Я в управляющей компании работаю, у меня связи, я помогу. Риелторов хороших найду, вариант подберут отличный, цену дадут хорошую. Да вот прям завтра уже будут покупатели реальные. Ты быстро встанешь на ноги, оклемаешься, и заживете вы с Борькой дальше. И ребенка родите, когда поправишься. Вот у молодой семьи ребенок появляется — государство сразу помогает, субсидии там, маткапитал. Все путем будет.
— Вы же совсем недавно говорили, что в наше государство верить нельзя, что врачи залечат, — напомнила Мария, глядя свекрови прямо в глаза. — А теперь про государство вспомнили, про субсидии, маткапитал?
Тамара Захаровна только рукой махнула.
— Э, Мария, не цепляйся к словам. Обстановка меняется, и мы меняемся. Главное — дело сделать. Ты подумай, сколько денег получишь. Купите себе однушку - двушку где-нибудь на окраине, а остальное — на лечение. Или вообще снимешь жилье, пока болеешь. А потом, когда поправишься, видно будет.
Мария посмотрела на Бориса. Тот сидел, уставившись в стол, и молчал.
— Борь, а ты что скажешь? — спросила она тихо. — Ты тоже хочешь, чтобы я квартиру продала?
Борис поднял глаза. В них была тоска и какая-то обреченность. Он открыл рот, но мать опередила.
— А чего он скажет? Он за тебя переживает! Мы оба за тебя переживаем! Ты не понимаешь, тебе же помочь хотят, а ты...
— Я не про вас спрашиваю, — перебила Мария, не сводя глаз с мужа. — Я Борю спрашиваю. Борь, ты чего молчишь? Ты сам-то как думаешь?
Борис заерзал на стуле, покраснел, как нашкодивший мальчишка.
— Маш, ну... мама дело говорит, — выдавил он наконец. — Деньги нужны. А квартира — это единственное, что у нас есть ценного. Продадим, полечимся, потом... потом разберемся.
— У нас? — переспросила Мария. — У меня, Боря. Квартира моя. Дедушкина.
— Ну я в смысле... — замялся он. — Я помочь хочу.
— Помочь? — Мария встала. — Помочь — это когда ты остаешься, когда ты поддерживаешь, когда ты за руку держишь в больнице, а не сбегаешь с мамочкой в райцентр, чтобы я тут «поняла, как тяжело одной». Помочь — это когда ты работаешь и приносишь деньги в семью, а не уговариваешь меня продать единственное жилье.
— Ты на что намекаешь? — встрепенулась Тамара Захаровна. — Что мы на твои деньги позарились? Да как ты смеешь!
— А я и не намекаю, — Мария повернулась к свекрови. — Я прямо говорю. Вы хотите, чтобы я продала квартиру, а потом? Потом я, может, и не выживу, а деньги останутся. Бореньке на новую жизнь, вам на спокойную старость. Я вчерашний разговор на кухне прекрасно слышала, Тамара Захаровна. Не делайте удивленное лицо. Все я слышала. И про горшки, и про то, что я обуза, и про развод. Что, мол, лучше на развод подать, пока она инвалидность не получила.
Борис побелел. Свекровь на мгновение опешила, но быстро взяла себя в руки.
— Ах ты бессовестная! Подслушивать! — зашипела она. — Да как ты смеешь мои слова перекручивать! Я мать, я сыну добра желаю! А ты... ты… Боря, твоя “святая” жена, оказывается, подслушивает! Следила за нами, высматривала, выглядывала. Такая и в суп что-нибудь плеснет и скопытишься!
— Я все сказала, — Мария подошла к входной двери и распахнула ее. — До свидания. Мне завтра рано вставать.
— Маш, ну подожди... — попытался встрять Борис, но Мария даже не взглянула на него.
— Уходите. Оба.
Делать нечего, они поднялись и вышли в коридор. Тамара Захаровна на прощание что-то шипела про неблагодарность и гордыню, но Мария захлопнула дверь и села на кушетку возле вешалки. Больно осознавать, что она так сильно ошиблась в выборе мужа, но внутри было чувство, будто она скинула с плеч тяжеленный мешок.
Ну а дальше была больница, операция, химиотерапия. Это отдельная история, которую Мария потом вспоминала как один сплошной тяжелый сон.
Операция прошла успешно, врачи говорили, что вовремя спохватились, есть все шансы. Но потом началась химиотерапия. Вот это был ад. Мария и представить не могла, что такое бывает. Тошнота, слабость, такая, что ложку не удержать. Боль в костях, будто их выкручивают. И самое страшное — волосы. Они выпадали сначала понемногу, на подушке, на расческе, а потом полезли клочьями. Мария долго не решалась побриться налысо, все надеялась, что обойдется. Но однажды утром посмотрела в зеркало и увидела, что на висках — проплешины. Села и тихо заплакала. А потом взяла машинку для стрижки, которую Борис когда-то покупал, и побрилась. Смотрела на себя в зеркало — чужую, бледную, лысую, с огромными глазами на исхудавшем лице — и не узнавала.
Поддерживала ее только Настя, лучшая подруга с институтских времен. Настя работала в школе неподалеку, учителем английского, и приезжала к Марии каждый день, когда та была дома между курсами химии. Привозила бульоны в термосе, фрукты, книги, болтала о всякой ерунде, смешила, иногда просто сидела рядом и молчала. Мария была ей благодарна до слез, но виду не подавала, чтобы не расстраивать подругу.
— Ты моя сестра, — говорила Настя, заправляя за ухо выбившуюся прядь рыжих волос. — Мы вместе через это пройдем. Ты главное держись.
Из школы пришлось уйти. Сил не было даже до магазина дойти, не то что уроки вести. Директор, Нина Сергеевна, позвонила сама.
— Машенька, ты не переживай, — сказала она мягко. — Класс твой за Светланой Петровной закреплен временно. Документы мы оформили, больничный продлим сколько надо. Ты только поправляйся. Ребятишки твои спрашивают, как ты. Передавали привет.
Мария тогда долго плакала в трубку, но старалась, чтобы Нина Сергеевна не слышала. Дети... Ее второклашки. Как они там без нее? Наверное, Светлана Петровна строгая, очки носит на веревочке, за двойки ругает. А они у нее привыкли, что Марья Михайловна добрая, за ошибки не ругает, а объясняет...
Однажды, в воскресенье, в дверь позвонили. Мария открыла — и обомлела. На пороге стояли трое: Катя Смирнова с огромным букетом, перетянутых резинкой для волос, Ваня Петров, который вечно терял сменку, и Сережа Козлов, главный хулиган и задира класса. За ними маячила запыхавшаяся мама Кати, Елена Андреевна.
— Марья Михайловна! — закричали все хором. — А мы к вам! Вы болеете? А мы вам цветы! А Ванька яблоко нес, но по дороге съел, сказал, что оно все равно упало!
Мария стояла и смотрела на них, и по щекам текли слезы. Она инстинктивно поправила платок на голове, под которым не было волос, стесняясь своего вида.
— Ребята, вы... вы зачем? — прошептала она.
— Мы проведать! — Катя протянула букет из мелких цветов. — Это мы на пустыре нарвали, там много! Вы не болейте, мы по вам скучаем!
И тут Сережка Козлов, который обычно никого не слушался, вдруг сказал:
— Марья Михайловна, а Светлана Петровна говорит, что у вас ангина. А вы не слушайтесь, пейте чай с медом. Моя бабушка всегда так делает, и у нее проходит.
Мария засмеялась сквозь слезы, прижала жесткий маленький букетик к груди и пригласила всех в дом. Они просидели часа два. Она поила их чаем с печеньем, дети рассказывали про школу, про свои дела, показывали рисунки. И Мария впервые за долгое время почувствовала, что жизнь продолжается. Что она кому-то нужна. Что ее любят.
После того визита ей стало немного легче. Или просто организм начал потихоньку восстанавливаться после химии. Врачи говорили, что надо гулять, двигаться, дышать воздухом. Но где в городе воздух? Окна выходят на проспект, шум, пыль, машины гудят.
Мария медленно, держась за стенку, передвигалась по квартире, готовила себе бульоны, иногда выходила на балкон. Стояла, смотрела на весеннее солнце, на деревья, которые уже вовсю зеленели, и думала. Думала о будущем. О том, что будет дальше.
В один из таких дней, когда она стояла на балконе, укутанная в теплый платок (весна весной, а организм после химии мерз), внизу во дворе появилась соседка с третьего этажа, тетя Зина. Тетя Зина была пенсионеркой, боевой, шустрой, вечно в курсе всех событий. Она тащила огромные сумки и, заметив Марию, замахала рукой.
— Машка! Привет! Ты как? Выглядишь ничего!
Мария слабо помахала в ответ. Тетя Зина была добрая, хоть и любопытная. Всегда поддерживала, когда узнала про болезнь, иногда даже борщ приносила, хлеб из магазина.
Через полчаса раздался звонок в дверь. Тетя Зина стояла на пороге с пакетом яблок.
— На, витамины, — сунула она пакет Марии. — Со своей дачи, прошлогодние сохранились, свои, без химии. Ты как вообще, девонька? Ходишь? Дышишь?
— Хожу потихоньку, дышу, — улыбнулась Мария, приглашая соседку на кухню. — Спасибо за яблоки, теть Зин. Присаживайтесь, чайку попьем.
— А давай, — тетя Зина ловко устроилась на табурете. — Я на минуту, дел полно. Мы с Петровичем завтра на дачу собираемся. Весна, сажать пора. А ты чего сидишь в четырех стенах-то?
— А куда мне? — вздохнула Мария, ставя чайник. — Силы пока никакой.
— Так я не про то! — тетя Зина даже руками всплеснула. — Ты посмотри в окно! Весна на дворе! Солнышко, птички поют, природа просыпается. А ты здесь сидишь, чахнешь. У тебя же, говорят, дом в деревне есть?
Мария замерла с чайником в руках.
— Есть, — сказала она медленно. — В Ново-Покровском. От прабабушки достался. Только он старый совсем, полуразвалившийся. Давно никто не жил.
— Так это ж какое дело! — тетя Зина аж подпрыгнула на табурете. — Воздух там какой! Тишина! Молоко парное, яйца домашние — если, конечно, скотину кто держит. Соседей найдешь, договоришься. Я вот на даче каждый год после зимы как заново рождаюсь. А ты после химии — тебе просто необходимо! Организм восстанавливать!
Мария задумалась. Слова тети Зины запали в душу. Она вспомнила этот дом — маленький, бревенчатый, с резными наличниками, который она видела в последний раз несколько лет назад. Дедушка возил ее туда маленькой каждое лето, показывал, говорил: «Это твое, Машка, корни наши здесь». Потом дом стоял пустой, только соседи иногда приглядывали.
Весь вечер Мария ходила по квартире и думала. Подходила к окну, смотрела на весенний закат. Выходила на балкон, вдыхала влажный вечерний воздух. А ведь правда, почему она сидит здесь? Работы сейчас нет, больничный оформлен, врачи только за — на свежий воздух, на природу. Что ее держит в этой квартире, где каждый угол напоминает о Борисе, о свекрови, об их предательстве? Где стены помнят их ссоры и тот страшный разговор на кухне?
Утром она приняла решение.
Первым делом Мария набрала Настю.
— Насть, привет. Ты как?
— Машка! — обрадовалась подруга. — Я заехать сегодня собиралась, супчик привезти. Ты как себя чувствуешь?
— Слушай, Насть, мне помощь твоя нужна. Я в деревню уезжаю.
— Куда? — опешила Настя. — В какую деревню?
— У меня там дом, от прабабки. В Ново-Покровском. Теть Зина вчера надоумила. Говорит, воздух, природа, силы восстановлю. Я решила — поеду.
— Одна? — в голосе Насти появилось беспокойство. — Маш, ты после химии, ты еле ходишь, а там дом старый, неухоженный. Как ты будешь?
— А что мне здесь делать? — Мария старалась говорить бодро. — Здесь я тоже еле хожу. А там хоть воздух чистый. Соседи, наверное, есть, помогут, если что. Не чужие люди. Ты лучше помоги мне вещи собрать, тяжелое я таскать не могу.
Настя вздохнула, но спорить не стала. Зная Марию, она понимала: если та решила, то переубедить невозможно.
— Ладно, — сказала Настя. — Я завтра приеду, помогу. У меня выходные же. И провожу тебя. Когда едешь?
— Послезавтра. Сегодня еще одно дело сделать надо.
Дело было важное. Мария достала свидетельство о браке, паспорт, ручку и села заполнять заявление на развод. Рука дрожала. Два года жизни, планы на детей, любовь — и все прахом. Но после того, что она услышала на кухне, после того, как Борис даже не заступился за нее перед матерью, после того, как они бросили ее одну и вернулись только ради квартиры... Нет. Так жить нельзя.
Она отнесла заявление в ЗАГС. Девушка в окошке посмотрела на ее бледное лицо, на платок, понимающе вздохнула и сказала:
— Через месяц можете прийти за свидетельством. Если обе стороны согласны.
— Согласны, — кивнула Мария. Борис, наверное, только обрадуется. Мать ему уже невесту новую найдет, здоровую, с квартирой.
Сборы были недолгими. Мария взяла самое необходимое: теплые вещи (в деревне по ночам еще холодно), лекарства, документы, ноутбук, любимые книги. Вещей набралось немного, но даже их поднять было тяжело. Настя приехала, как обещала, упаковала все в коробки, отвезла на почту — отправить бандеролью в деревню, чтобы самой не тащить.
— Ты адрес точно написала? — переживала Настя. — А там почта работает вообще?
— Работает, — заверила Мария. — Я звонила в сельсовет, разговаривала. Сказали, почта есть, привезут на дом, если заплатить.
— Ну смотри, — Настя обняла подругу. — Ты это... если что, сразу звони. Я приеду. Хоть ночью. Поняла?
— Поняла, — улыбнулась Мария. — Спасибо тебе, Насть. Ты настоящий друг.
— А то! — фыркнула Настя, пряча глаза, чтобы Мария не видела, что они на мокром месте. — Ладно, провожу тебя завтра до автобуса, а когда приедешь в деревню, сразу позвони, поняла?
— Поняла, – улыбнулась Мария. – Спасибо тебе, моя родная.
*****
На следующий день, автовокзал встретил подруг запахом жареных пирожков, солярки и дальней дороги. Народу было немного — будний день, середина мая. Мария купила билет до Ново-Покровского, маленький автобус «ПАЗик» ждал на перроне, урча двигателем.
Настя помогла затащить небольшую сумку в багажное отделение, сунула Марии в руку пакет с едой.
— Тут творожная запеканка с изюмом, яблоки печеные, вода. В дороге поешь. И звони, как доедешь. Сразу звони, поняла?
— Поняла, мамочка, — пошутила Мария, обнимая подругу.
— Иди уже, — Настя махнула рукой и быстро отвернулась, чтобы вытереть слезу.
Мария забралась в автобус, села у окна. «ПАЗик» тронулся, Настя махала рукой, пока автобус не скрылся за поворотом. Мария откинулась на сиденье и закрыла глаза. Впереди была неизвестность.
Ехали долго, часа три. Сначала по городу, потом по трассе, потом по проселочным дорогам, где автобус трясло на ухабах так, что Мария держалась за спинку переднего сиденья. За окном мелькали поля, перелески, деревеньки с покосившимися домиками и новыми коттеджами в перемешку. Весна здесь, в области, была заметнее, чем в городе. Трава уже ярко-зеленая, кое-где цветут весенние цветы, на ивах распустились сережки.
Когда автобус остановился на нужной остановке, Мария чуть не проехала — задумалась. Хорошо, водитель крикнул:
— Девушка, ваша остановка! Ново-Покровское!
Она вскочила, схватила сумку и вышла. Автобус фыркнул, выпустил облако дыма и укатил дальше, в неизвестность. Мария осталась одна.
Остановка представляла собой старый деревянный навес со скамейкой, обшарпанной и выцветшей от солнца и дождей. Рядом — ни души. Только дорога, уходящая вдаль, да поля по обе стороны. Где-то вдалеке виднелись крыши деревенских домов, но идти туда нужно было еще с километр, а то и больше.
Мария поставила сумку на скамейку и села сама. Сердце колотилось, дыхание сбилось от слабости. «Ничего, — сказала она себе. — Отдохну немного и пойду. Медленно, но пойду».
Она подставила лицо солнышку. Оно грело, ласково, по-весеннему. Где-то в небе заливался жаворонок, в траве стрекотали кузнечики. Тишина, покой, только ветерок шелестит молодой листвой. И никакого городского шума. Мария вдруг поняла, что впервые за долгие месяцы ей... спокойно. Не страшно, не тревожно, не больно. Просто спокойно.
Она открыла глаза и рассеянно посмотрела по сторонам. И тут ее взгляд упал под скамейку. Там, почти у самой земли, присыпанный прошлогодней листвой и сухой травой, стоял чемодан. Старый, очень старый, деревянный, из фанеры, с потемневшими от времени металлическими уголками и такой же ручкой. Такие чемоданы Мария видела только в фильмах про войну или в музеях. Дедушка рассказывал, что в таких его родители эвакуировались в сорок первом.
— Господи... — прошептала Мария. — Сколько же этому лет?
Она оглянулась. Вокруг никого. Кто мог оставить здесь такую вещь? Может, кто-то из стариков ехал и забыл? Или выбросил? Но выбрасывать такое вроде бы не принято.
Мария с трудом наклонилась, подтянула чемодан к себе. На удивление, он был почти невесомый. Она поставила его на скамейку, отряхнула от листьев. Замок — старая, проржавевшая защелка — поддался не сразу, пришлось повозиться. Наконец крышка со скрипом открылась.
И Мария замерла, открыв рот от удивления…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.