Продолжение перевода 174-А тома Рудольфа Штейнера

VII. ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 19 Мая 1917г.

Сегодня я хочу взять отправную точку, которая может привести нас к пониманию многого из того, что нас окружает в нынешнем веке и о чём мы задаёмся вопросами. Наше время требует понимания таким образом, чтобы человек взаимодействовал с ним посредством более глубокого, духовного понимания. Однако, с другой стороны, в широких кругах существует глубокое неприятие духовного понимания условий жизни человека; более того, такое неприятие существует до такой степени, что попытка духовного понимания, попытка понять те импульсы, которые способны управлять человеческими поступками в наше непростое время, отвергается с самого начала как нечто фантастическое, невозможное, ребяческое.

Тем не менее, эти рассмотрения, которые мы можем развивать здесь вместе, должны быть посвящены тому, что, как легко понять, говорит не напрямую об условиях времени – как хорошо известно, это невозможно, – но что может привести к некоторому пониманию тех, кто прилагает усилия к такому пониманию, исходя из более глубоких отправных точек.

Чтобы понять время, когда в некотором смысле пробуждаются, глубинные силы человечества, когда эти глубинные силы действуют, пусть даже и совершенно бессознательно для большинства людей, необходимо не только говорить о всевозможных идеалах и всевозможных вещах, но и искать понимание в более широком взгляде на развитие человечества в целом. Мы всегда пытались, в рамках наших духовно-научных размышлений, прийти к такому более широкому взгляду на развитие человечества, и самая обширная работа в этом направлении уже проделана. Сегодня я хотел бы снова представить некоторые моменты с несколько иных точек зрения.

Мы знаем, что в развитии человечества произошло то, что мы называем прохождением через великую атлантическую катастрофу. Мы знаем, что то, что сейчас существует, как человечество, можно проследить до определённых стадий развития, предшествовавших этой атлантической катастрофе, и что после этой атлантической катастрофы мы можем проследить первый послеатлантический культурный период, который я обычно называю древнеиндийским; второй, который я обычно называю древнеперсидским; третий – ассиро-вавилоно-египетским; четвёртый – греко-римский; и мы сейчас живём в пятом и должны будем увидеть, как пятый сменится шестым.

Суть в том, что развитие человечества, которое сейчас разворачивается таким внутренним, духовным, я бы сказал, почти человеческим образом, могло произойти только после атлантической катастрофы. Люди, которые сегодня в целом не склонны рассматривать вещи в их взаимосвязи, думают: человек – это человек, и то, как развиваются души людей сегодня, было так же, как и с тех пор, как существует человечество; и, если мы оттолкнёмся от того, что сегодня считается человечеством, мы действительно придём к первобытным состояниям, но затем скатимся в животное состояние.

Эта материалистическая интерпретация истории развития не выдерживает критики духовного исследователя. Ибо именно когда мы переносимся назад, и уходим всё дальше и дальше, в развитие человечества, то обнаруживаем, что фундаментальные импульсы, основные силы, лежащие в основе развития, становятся всё более духовными, хотя, если мы хотим правильно понять этот вопрос, мы должны сначала стремиться прийти к правильному пониманию, что такое «духовное».

Для нашего послеатлантического времени четвёртый период прежде всего значим, важней всего для смысла всего развития Земли: это период, в котором разыгралась Мистерия Голгофы. И он призывает нас понимать время до этого, как своего рода подготовку к Мистерии Голгофы, а время после – как своего рода исполнение того, что пришло, как импульс, через Мистерию Голгофы.

Однако, если мы вернемся назад к эволюции Атлантиды, то обнаружим, что пятый период в ее развитии является самым важным для этого времени между периодом эволюции Лемурии и нашим собственным, потому что в этот пятый период развития Атлантиды произошло нечто необычайно важное и решающее в жизни человечества Атлантиды, потому что в то время, так сказать, была взята отправная точка чего-то, что мы можем назвать более духовным развитием послеатлантической эпохи.

Если мы вернемся к атлантической эпохе, то ещё не найдем там того животного человечества, о котором так охотно говорит материалистически истолкованный дарвинизм; мы найдем человечество, которое, можно признать, жило гораздо скучнее, чем послеатлантическое человечество.

И, когда речь идет о скудости его духовной жизни, может возникнуть соблазн – хотя сравнение остается совершенно поверхностным – сказать, что эта более скучная, призрачная духовная жизнь человечества атлантической эпохи напоминает грезящую духовную жизнь современных высших животных.

Но сравнение, проведенное таким образом, было бы совершенно некорректным, потому что современные животные в своем призрачном, грезящем сознании не испытывают того, что испытывали атланты в своем грезящем, притупленном сознании почти до конца пятого периода атлантической эпохи.

В чем же тогда заключается самая существенная характерная черта этого грезящего сознания древних атлантов? – Самое существенное заключается в том, что люди, жившие тогда – простите меня, если то, что я говорю, звучит материалистично; но материализм осознаётся лишь, когда человек его победил, когда он знаком с духовными импульсами, – когда он жил таким образом, что его духовная жизнь была тесно связана с питанием, с его привычками в еде. Конечно, можно возразить: «Что ж, и сегодня между духовной жизнью многих людей и тем, что они едят, определённо существует достаточно тесная связь!».

Всё это верно; мы знаем, что значительная часть человечества сегодня ни в коем случае не недооценивает еду. И это само по себе не следует рассматривать как критику. Но разница между внутренним переживанием вкуса блюда, чувством благополучия, которое человек испытывает сегодня, физически соприкасаясь с пищей, и опытом внутреннего переживания человечества в атлантические времена, о которых я сейчас говорю, поистине велика. Атлант ел ту или иную пищу таким образом, что, поглощая то или иное вещество, и, соединяя его со своим физическим существом, осознавал то, какие стихийные духи пронизывают это вещество.

Поэтому он поглощал материю не бессознательно, как современный человек, но осознавал, с какими стихийными духами он соединялся, соединяя вещество со своим физическим существом. Обмен веществ в то время был одновременно духовным обменом, обменом стихийных духов.

Он был таким, что можно было описать вещества, как носители того или иного стихийного духовного импульса или даже сущности; чувствовалось, что духовные силы входят в тебя вместе с пищей, и ощущалось, как в процессе пищеварения действуют духовные импульсы. Такой человек не просто сидел и переваривал, как современный человек, но чувствовал себя физически пронизанным тем или иным стихийным духом, так что материализм, подобный тому, что господствует сегодня, был фактически невозможен в те времена.

Человек не мог верить или не верить в духовность бытия, потому что он чувствовал, знал, что поглощает духовные импульсы, и они проходят через него по мере переваривания. В некотором смысле, чтобы не быть материалистом, достаточно было только есть. И погружение в тупость бессознательного – это, по сути, достижение этой пятой атлантической эпохи. Затем приём пищи и пищеварение стали, в некотором смысле, менее духовными; но в шестую эпоху Атлантиды сохранилось нечто, что было ещё духовным: дыхание.

Когда человек вдыхает или выдыхает сегодня, он осознаёт, что вдыхает или выдыхает воздух; по крайней мере, так говорит ему химик. В то время процесс дыхания был не просто осознанным, но – и это сохранялось на протяжении всей шестой эпохи Атлантиды – людям было ясно, что вместе с вдыхаемым воздухом они впитывали элементарные духовные силы, а с выдыхаемым воздухом они выдыхали элементарные духовные силы.

Дыхание сначала понималось как то, чем оно является на самом деле: духовно-душевным процессом, а не только физическим. И в последний период атлантической эпохи уменьшилось то, что сохранялось до тех пор, то, что позже существовало только в памяти: слыша звуки и видя цвета, люди осознавали, что духовные элементы заключаются в слышимом ими звуке и видимом ими цвете; что духовные силы проникают через глаз, когда мы видим цвета, и духовные силы проникают во внутреннее «Я», когда мы слышим звуки.

Всё это присутствовало в притуплённом сознании того времени. Затем люди достигли более ясного сознания, но ценой более ясного сознания был отказ от духовного осознания своего взаимодействия с внешним миром. Каждая эпоха имеет свои особенности.

Подобно тому, как отдельный человек проходит через различные этапы жизни, и эти этапы различаются по физическому и душевному состоянию, так и всё развитие человечества проходит через этапы, и более поздние этапы развития отличаются от более ранних.

Было бы глупо для человека в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет верить, что то, что составляет его физическое и духовное бытие, должно быть подобно его бытию в возрасте от десяти до двадцати лет, так же как было бы глупо не различать различные этапы жизни по их качествам. Глупо верить, что то, что естественно на более позднем этапе развития, было естественно и на более раннем. Всё никогда не возвращается, и на последующих этапах жизни оно отличается сильнее, чем можно подумать.

Я поставил себе задачу узнать кое-что об этапах жизни человека в послеатлантическую эпоху. Тот, кто полагается исключительно на аналогии, может взглянуть на развитие человечества и сказать, что подобно тому, как отдельный человек проходит детство, юность, зрелость и старость, так же проходит и человечество.

Но если обратиться к реальным наблюдениям, к реальным фактам, это неверно. Невозможно основывать свои рассуждения на этих аналогиях, и только серьёзно занимаясь духовными исследованиями, можно найти истинную первооснову. И мне стало ясно, что в основе всего этого лежит нечто совершенно иное, нежели то, что можно было бы описать, как утверждение, что, подобно отдельному человеку, человечество в целом проходит юность, зрелость и старость.

Это не так. Мне стало ясно, что в первый послеатлантический культурный период, древнеиндийский, человечество, безусловно, достигло определённого возраста, но возраста, который нельзя сравнивать с юностью, а скорее с продолжительностью жизни отдельного человека – от пятидесяти шести до сорока девяти лет.

Следовательно, если сравнивать возраст всего человечества того времени с возрастом отдельного человека, то сравнивать, соотносить его следует не с периодом юности, а с этим более зрелым возрастом. Затем наступает период древнеперсидской культуры.

Там человечество в своём дальнейшем развитии проходит период жизненной зрелости, который, если сравнивать его с возрастом отдельного человека, соответствует возрасту от сорока девяти до сорока двух лет. Человек стареет, человечество молодеет.

Возраст человечества в египетский период следует сравнить, соотнести с возрастом отдельного человека от сорока двух до тридцати пяти лет. В греко-римский период – с возрастом отдельного человека от тридцати пяти до двадцати восьми лет, а нынешний, пятый, послеатлантический культурный период – с возрастом человека от двадцати восьми до двадцати одного года.

И если спросить: «Какому возрасту отдельного человека соответствует современное человечество?», – мы должны ответить: примерно двадцать семь лет. И только тогда можно понять всё, что произошло в человечестве, позволив этой удивительной тайне развития войти в своё сознание. Ибо так оно и есть на самом деле.

Но это имеет весьма специфические последствия, весьма специфическое воздействие на человеческий опыт. Что означает, что в первый послеатлантический культурный период всё человечество соответствовало отдельному человеку в возрасте от пятидесяти шести до сорока девяти лет?

Это означает, что, хотя каждый индивидуум, конечно, прошёл через процесс становления одного, двух, трёх и так далее лет; но фундаментальная сущность человечества, в которую он врастал и которая охватывала всё человечество, имела нечто такое, что человек познавал только в возрасте от сорока девяти до пятидесяти шести лет.

Вот почему так много изначального, элементарного знания человечества, которым мы можем восхищаться, обнаружено в этот период: потому что всё человечество было таким взрослым, зрелым, и потому что каждый рос внутри столь древнего человечества.

Будучи молодым человеком (Dachs – буквальный перевод: барсук), например, двадцати пяти лет, он впитывал вместе с аурой всего человечества то, что полно мудрости, которая как будто исходила от старшего. Мудрость изливалась на всё человечество. Таким же образом воспринимали и нравственность, ценя то, во что врастали, как в ауру человечества, подобно тому, как ценят седую голову именно потому, что она седая.

И таким образом, чувство преданности и благоговения, которое считалась само собой разумеющимся, изливалось на культурную жизнь человечества. Это имело своим следствием то, что индивидуальное развитие человека только после достижения пятидесяти шести лет выходило за рамки того, что считалось общим наследием человечества. Только тогда можно было говорить о собственном развитии, только тогда можно было индивидуально отличить себя от того возвышенного, что изливалось на человека извне.

Однако многие люди в то время не имели возможности пройти внутреннее развитие, соответствующее периоду жизни между сорока девятью и пятьюдесятью шестью годами. Тогда их воспринимали как детей, они чувствовали себя детьми, ощущая вокруг себя духовное содержание общечеловеческого возраста.

Следующий период, древнеперсидский, уже не принёс столь глубоких откровений и культурных импульсов, какие мудрые отцы передали человечеству в первую послеатлантическую эпоху через взаимодействие с духовными существами. Человечество в целом демонстрировало лишь ту зрелость, которая сопоставима с продолжительностью жизни отдельного человека в возрасте от сорока девяти до сорока двух лет. И если кто-то желал, так сказать, выйти за пределы общечеловеческой ауры, это было возможно лишь с сорока девяти лет. Но посредством индивидуального развития человек достигал зрелости, которая достижима лишь к сорока девяти годам.

То же самое происходило и в халдейско-египетский период. Ауру, в которую человек врастал, можно сравнить с зрелостью человека в возрасте от сорока двух до тридцати пяти лет; в греко-римский период – с возрастом от тридцати пяти до двадцати восьми лет. Вот в чём примечательность греко-римской эпохи: середина жизни отдельного человека совпадает с серединой жизни человечества в целом, с той разницей, что человечество движется вниз в общем потоке, а индивидуум – вверх.

Отсюда и своеобразная гармония греческой культуры, которую современное человечество так мало понимает. Но если греку было тридцать пять лет, он оставался, в некотором смысле, обычным человеком, всегда тридцатипятилетним, если только он не развивал в себе нечто индивидуальное, превосходящее общую ауру человечества. Ведь в прежние времена были созданы условия для того, чтобы личность могла развиваться вверх.

Затем наступила пятая послеатлантическая эпоха, в которой мы живём. Человечество в эту пятую послеатлантическую эпоху проживёт жизнь, сравнимую с жизнью 28-21-летнего отдельного человека. То есть, человек, который просто отдаётся общему потоку бытия, тому, что входит в жизнь души просто в силу того, что он человек, взрослеет не дольше, чем до двадцати восьми лет. Если он не обеспечит, посредством духовного развития, индивидуальное развитие своей души, он навсегда останется на уровне двадцативосьмилетнего, или же, не проживёт дольше двадцати семи. Человечество, как таковое, в целом может дать нам зрелость только 27-28-летнего.

Если мы не будем стремиться вовремя стимулировать и подстегивать индивидуальные душевные силы, несущие нас сквозь поток человеческого бытия в целом, то даже дожив до ста лет, мы не будем более зрелыми, чем 27-28-летние. Будь мы рабочими, профессорами или кем-то ещё, если мы не стремимся к духовному развитию, которое даёт душе понятия, не доступные внешнему человечеству, мы навсегда останемся двадцатисемилетними.

Конечно, внешне мы стареем; время остановить невозможно. Но без собственного развития наша душа достигает зрелости лишь в двадцать семь лет. По-настоящему понять наше время невозможно, не принимая во внимание эту только что описанную особенность.

За эти годы я действительно задался множеством вопросов, характерных для нашего времени – вопросов жизни, культурного развития, положения человечества, того, что радует человечество сегодня и что причиняет ему страдания. Ключ к пониманию нашего времени открывается при рассмотрении только что изложенного мною факта. Чего не хватает нашему времени, невозможно постичь, не принимая этого во внимание.

За эти годы я столкнулся со многими характерными вопросами нашего времени – вопросов жизни, культурного развития, положения человечества, того, что радует человечество сегодня и что причиняет ему страдания. Мы сталкиваемся с философиями, которые приводят нас в трепет, поскольку остаются на уровне общих фраз и не дают ни малейшей способности к проникновению в конкретные реалии. Откуда это берётся? Я задал себе этот вопрос в отношении одного конкретного человека. Я обнаружил, что носитель философии Эйкен является человеком, обладающим всем огнем человека, который никак не может дожить до 27-летней зрелости.

Конечно, он продолжает говорить и тогда – ведь он уже достиг значительного возраста – он говорит несколько грубоватым голосом, двигается с иной жестикуляцией и всё ещё кое-чему учится. Но это ничего не значит; весь характер не старше двадцати семи лет. Этот двадцатисемилетний характер проносится через всю остальную жизнь. Это становится особенно заметно, когда от людей ожидается привнесение в жизнь идей, когда от них ждут идеи, регулирующие жизнь, улучшающие жизнь.

Мы вступаем в довольно опасную область; но давайте продолжим, отыскивая как можно больше примеров. Я задавался вопросом, как обстоят дела с различными современными деятелями, которым поручено развивать идеи, вмешивающиеся в современную жизнь, причем таким образом, чтобы управлять текущими событиями.

Среди них есть одна характерная личность. Я очень старался не ошибаться в этом вопросе, но это бесполезно, если не докопаться до сути вещей в их конкретных проявлениях. Если искать личность настолько целостную, что она никогда не сможет взрослеть, созревать дольше, чем до двадцати семи лет, никогда не обладать идеями более зрелыми, чем у двадцатисемилетнего человека, то, как это ни странно, найдёшь особенно характерную личность, например, в президенте Соединённых Штатов Америки.

Изучая различные разработанные им программы, обнаруживаешь, что они несут на себе отпечаток человека, который не может созревать дольше, чем до двадцати семи лет, потому что его душа никогда не впитывала ни малейшей информации, кроме переданной душам извне. Конечно, человек может быть более или менее одарённым. Такой человек может иметь талант, но идеи, которые он развивает, по зрелости восприятия, воздействию и практичности смысла жизни двадцатисемилетние и не взрослеют, и даже, если человек достигнет ста лет, он не начнет углублять свою духовность и наполнять свою душу внутренним огнем.

Мы живём в такое время, что должны прививать людям желание достичь изнутри то, что лежит за пределами 27-летней мудрости. В двадцать семь лет люди ещё непрактичны в жизни; кем бы они себя ни считали, это не так. Вот почему разнообразные идеи Вильсона так непрактичны и эксцентричны, и почему они так популярны в столь широких кругах.

Они популярны с той же силой, с какой популярны идеи молодости, которые проявляются во всевозможных заявлениях о свободе наций и тому подобном. Всё это прекрасно! Но именно так управляется мир сегодня: требуя влияния идей, делая громкие заявления о мире, а затем – ещё более решительно – развязывая войну!

Хотелось бы пробудить в людях чувство того, что идеи действительно влияют на реальность, идеи, обладающие силой, способны переплетаться с реальностью. Идеи, которые являются всего лишь декламацией, часто выражаются красивыми словами; особенно прекрасны идеи молодости. Но нам нужны идеи, связывающие людей с реальностью. Какая прекрасная идея, когда кто-то сегодня встаёт и говорит: «Мир должен перестроиться!».

Из всех этих идей эти слова оказались самыми прекрасными на сегодняшний день! Это единственное прекрасное: сами слова, потому что, когда кто-то встаёт и говорит об этом, это, безусловно, очень прекрасно. Также очень прекрасно, когда говорят: «Самый способный человек должен быть поставлен на правильное место».

Удивительно прекрасные идеи! Но что происходит, когда именно племянник или зять оказывается самым способным? Ничего не достигается одной лишь прекрасной идеей, но истинным пониманием реальности, способностью воспринимать то, что реально, то, что действительно существует.

Это один из аспектов, который необходимо учитывать, если мы хотим глубже понять природу современной культуры. Эта особенность нашего времени подчёркивает необходимость для людей сегодня углублять своё духовное понимание, стремиться через индивидуальное развитие к приобретению для своей зрелости того, чего больше не даёт человечество в целом.

Конечно, проще говорить в стиле Эйкена об обновлении жизни, постижении внутренних живительных сил, о всевозможных вещах, которые могут заставить человека почувствовать себя довольно молодым, но которые годятся только для декламации. И когда даже формулируются политические программы, основанные на идеях, подобных идеям Вильсона, последствия непредсказуемы! Конечно, проще искать реальность посредством серьёзных исследований и глубокого изучения и проникать в глубинные импульсы жизни.

Если наше духовнонаучное движение действительно имеет глубокий смысл, то прежде всего оно должно обладать волей к проникновению в конкретные импульсы развития человечества; оно должно быть способно постичь великие взаимосвязи жизни, ибо иначе, даже в нашей духовной науке, всё останется лишь теорией. А простая теория бесполезна, как бы мы ни пытались связать её с самодовольными сантиментами. Подлинную ценность представляет лишь то, что способно погрузиться в жизнь, постичь жизнь.

Все виды мистицизма, в которых люди стремятся найти то или иное, безусловно, могут дать прекрасные результаты, но мы должны уметь смотреть вокруг себя и сосредоточиться на великих задачах, стоящих перед человечеством, чтобы, прежде всего, понять то, что необходимо, что действительно нужно понять. В противном случае мы просто игнорируем важнейшие аспекты духовной науки. А важные аспекты духовной науки в значительной степени игнорировались на протяжении многих лет, с тех пор как мы создали нашу антропософски-ориентированную духовную науку.

Если бы мои дорогие друзья вспомнили ответ, который я всегда давал на протяжении многих лет, когда меня спрашивали о реинкарнации, учитывая, что человечество постоянно растет, – если бы мои друзья вспомнили стереотипный ответ, который я давал десятилетиями: «Возможно, люди очень скоро узнают, какое истребление человечества может произойти, особенно в Европе», – то вы поймете, что я имел в виду, когда сейчас оглянётесь назад и вспомните тон, которым был дан этот ответ.

Когда речь заходила о росте населения, говорилось: «Скоро может наступить время, когда население будет страдать от сокращения!». В духовной науке речь идёт не о том, чтобы удовлетворять поверхностные потребности отдельных людей теориями, а скорее об ответах на вопросы, возникающие попутно, под влиянием веяний времени.

Занятие духовной наукой – это скорее осознание и принятие сути того, что должно быть сказано, чем удовлетворение любопытства, каким бы благородным оно ни казалось. Вот, дорогие друзья, что я хотел предложить вам в качестве первой части размышлений, которые, при должном рассмотрении, должны привести к пониманию нашего времени и которые мы намерены глубже развивать в наши дни. Поскольку время, отведённое для общих рассуждений, истекло, я могу, – возможно, без того, чтобы кто-то мог обвинить меня в упущении чего-либо из истинно антропософского содержания, – перейти к тому, что должно быть обозначено в нескольких словах.

Однако я не могу не упомянуть также о некоторых душах, перешедших из физического плана в духовную жизнь, некоторые из которых были близки тем, кто сидит здесь сегодня. Невозможно назвать каждое имя по отдельности. Нашими дорогими друзьями, несомненно, движет искренность их чувств ко всем, кто перешёл из физического плана в духовный. Но я не могу не упомянуть имени одного человека, который, преодолев множество препятствий, наконец, обрёл столь прекрасную, столь тесную связь с антропософски ориентированной духовной наукой и который, особенно недавно, внёс поистине значительный и важный вклад в представление этой духовной науки внешнему миру.

Я имею в виду нашего дорогого друга Людвига Дейнхарда, передавшего субстанции физического тела физическим стихиям, и уход его души в духовный мир, о чём наш дорогой друг Зайлин произнёс такие прекрасные слова. Он был тем более уважаем, что присоединился к нашему движению не из слепой веры или слепого следования, а, напротив, после долгого сопротивления.

Он так прекрасно пришёл к нам. И в недавние, всё более трудные времена он не жалел усилий, чтобы искренне отстаивать это духовное движение перед широкой общественностью. Я без колебаний заявляю, что считаю особую ценностью то, как Людвиг Дейнхард отстаивал это движение перед широкой публикой.

Его усилия принесли ему ещё большее уважение. Кроме того, я должен вспомнить профессора Закса, который недавно скончался и посвятил всю свою жизнь великой идее в области музыкальных технологий, который всегда умел сочетать скромную работу, доступную одному человеку, с всеобъемлющими идеями, и с которым было поистине воодушевляюще общаться, потому что его личные желания всегда воплощались в огромные творческие воления. Нам повезло, что такие люди есть в нашем движении.

После этих возвышенных слов я вынужден вновь предложить заняться менее возвышенными вещами, поскольку произошедшее в определённом отношении вынудило меня принять радикальные меры, учитывая моё участие в духовно-научном движении, о котором должно заботиться Антропософское общество.

Со временем то, что должно было стать великим благом в рамках современного развития культуры – антропософское движение – во многих своих проявлениях стало своего рода препятствием для того, что я подразумеваю под духовно-научным движением. И нет смысла обманывать себя на этот счёт; в частности, нет смысла, когда существует опасность, что различные вещи, связанные с Антропософским Обществом, могут стать препятствиями именно для антропософски ориентированной духовной науки.

Поэтому позвольте мне – поскольку мы работаем вместе уже много лет, подобные вопросы могут обсуждаться без каких-либо оговорок – высказаться по этим вопросам совершенно открыто, как я их искренне ощущаю. Можно сказать, что, вообще говоря, внутри Антропософского Общества сложилось нечто закономерное, что не должно продолжаться таким образом, потому что суждения современного мира о том, чего хочет Антропософия или духовная наука, были бы слишком затуманены, если бы продолжалось и дальше таким образом, как это происходило до сих пор.

Рассмотрим конкретный пример: во внешнем мире часто говорят – и это стало довольно распространённым – что на самом деле меня меньше критикуют за вопросы, связанные с духовной наукой, но гораздо больше за вопросы, связанные с нашим Обществом. В частности, одно из обвинений заключается в том, что в Обществе царит слепая вера во власть, слепое следование, что многое здесь делается из чистой преданности и так далее. Если позволите поделиться своим впечатлением, должен сказать: в большинстве случаев происходит то, что я считаю правильным, что, возможно, считаю желательным.

Не думаю, что в каком-либо другом обществе так мало внимания уделяется конкретным желаниям любого действующего в нём человека. Даже если кажется иначе, так оно и есть. Но не стоит обижаться. А закрывать глаза, прятать голову в песок вредно.

Дорогие друзья, в последние дни я слышал разные мнения о настроениях в местном Антропософском Обществе. Сегодня вечером я пришёл сюда, и в приёмной меня встретил благоговейный аромат благовоний. Не думаете ли вы, что тот, кто сосредоточен на объективном, внутреннем, испытывает особое желание, чтобы весь вечер ему было трудно говорить из-за этого внешнего, благоговейного аромата благовоний, и чтобы он вернулся домой с головной болью из-за благоговейного аромата благовоний?

Я уже не говорю о том, как истина искажается, когда аромат благовоний – простите – доносится до мирского мира. Возможно, неприятно упоминать такие вещи, но они, тем не менее, симптоматичны. Спросите меня, инициировал ли я когда-нибудь что-то столь поверхностное? Но это не по делу.

Однако для меня самое важное – это то, как члены Общества чувствуют себя связанными с тем, что происходит в духовной жизни антропософски ориентированного духовнонаучного движения. Видите ли, как вы знаете, в последнее время стало известно о множестве самых разных нападок, некоторые из которых уже опубликованы, а некоторые ещё не опубликованы. Если сегодня внешний мир выдвигает возражения против духовной науки, не стоит удивляться или особенно огорчаться; это вполне естественно и совершенно очевидно. С этим, безусловно, можно бороться. Духовной науке действительно не нужно уклоняться от содержательных дискуссий.

И, возможно, нет необходимости уклоняться и от того, что сейчас бурлит среди членов движения. Но следующее наносит невероятный ущерб тому, что должно быть силой нашего движения: можно с полным правом сказать, что именно в этом движении, и прежде всего в этом Обществе, уникально то, что самые благожелательные намерения и меры, самые благожелательные рекомендации по отношению к членам движения, именно здесь чаще всего пропитаны ядом и желчью, а также облечены в форму клеветы, оскорблений и самых личных нападок, которые указывают в очень знакомом направлении.

То, что делается, возможно, из какой-то мистической потребности – не знаю – чистые вымыслы, чистую ложь, на самом деле, не так легко найти где-либо ещё. Но воля к правильным действиям в этих вопросах не культивируется с достаточной энергией. Более того, воля к истинному, беспристрастному видению вещей также не развивается с достаточной энергией.

Серьёзность, присущая духовному движению, особый способ его представления, следует, по крайней мере, изучить. То, что человек может сделать естественным образом, зависит от его жизненных обстоятельств и множества других факторов; но, тем не менее, следует изучать то, что есть, а не предаваться всевозможным заблуждениям.

Объективность и безличность, в конце концов, необходимы, особенно в нашем движении, посвящённом исключительно духовным вопросам, и нет ничего более пагубного, чем, когда в ряды нашего движения вторгаются личные интересы, тщеславие и амбиции.

Конечно, вещи предстают замаскированными, завуалированными, но следует смотреть на истинное лицо вещей, рассматривать их таким образом, чтобы достичь истины. Если кто-то сочиняет серию нападок и прекрасно знает, что за ними стоит, прекрасно знает, насколько точно они должны быть объектом нападок, учитывая специфику духовной науки, то недостаточно опровергать их предложение за предложением. Можно утверждать и опровергать многое, фактически всё, но часто важно не то, что говорится: причины кроются совсем в другом. Если кто-то отправляет работу в Философско-антропософское издательство, а её приходится отклонить, и человек становится врагом, причины следует искать не в его высказываниях, а в другом. И истина не познаётся, когда самое главное, истинные причины, отходят на второй план.

Когда кто-то начинает ту или иную атаку на всевозможные глупые эзотерические эффекты, глупость которых очевидна любому, кто не слеп, то он также ошибается, если не рассматривает подобные вещи, являющиеся чистыми вымыслами, в свете всей ситуации.

Возможно, за всем этим стоит человек, который когда-то жил в маленьком городке в центральной Германии и внезапно задумал стать великим человеком. Сначала он стремился стать великим человеком в малом; он написал доктору Штайнеру, спрашивая, что ему следует сделать, чтобы освободиться от тесных рамок маленького городка. Стоит ли ему жениться на коммерческом предприятии или достичь этого каким-то другим способом?

Даже когда ему сообщили, что нас не интересует вопрос, жениться ли он на коммерческом предприятии или нет, его всё равно нельзя переубедить. Он прогрессирует, сближается, участвует в различных мероприятиях, возможно, даже стоит перед большой аудиторией и декламирует стихотворение Шиллера с невероятной силой лёгких, хотя сам не имеет ни малейшего понятия о декламации.

Над ним смеются. Это оскорбляет его амбиции. Затем он хочет стать великим художником. Эта идея даже в определённой степени подхватывается. Делается всё, чтобы помочь ему чему-то научиться; ему потакают. Но, хотя этот человек хочет стать художником, ему неудобно учиться чему-либо. Он на самом деле не хочет становиться художником, а хочет уже быть им, и когда другие, по глубокому убеждению, не могут ничего сделать, кроме как посоветовать ему чему-то учиться, это для него оскорбительно. В конце концов, он гений, а они ждут, что он сначала чему-то научится! Они делают всё, чтобы он чему-то научился, но именно это и оскорбительно.

Что ж, в этом направлении можно было бы сказать гораздо больше. Вот истинные причины, по которым можно стать врагом столь отвратительного общества. И тогда пишут всякое. То, что написано, не имеет большого значения. Конечно, можно было бы написать и что-то другое, потому что истинные причины лежат совершенно в другом месте. И поэтому это может продолжаться и будет продолжаться, приобретая совершенно иные размеры.

Всё это, однако, не имеет абсолютно никакого отношения к духовной науке, как таковой. Но это может развиваться с огромной интенсивностью внутри Общества, которое не пытается строить себя на объективной основе, которую предоставляет духовная наука, как таковая, а стремится к всевозможным группировкам и личным социальным отношениям внутри него.

Как видите, я лишь намекаю на то или иное. Возможно, в ближайшие дни мы сможем сказать больше. Но всё это на самом деле связано не с духовной наукой, а с господствующим представлением о том, что должно происходить в обществе. Те, кому досталось больше всего, как раз и занимаются сейчас клеветой и чистой ложью.

Поэтому, дорогие друзья, я вынужден прибегнуть к радикальным мерам. Я прошу вас, по крайней мере, всегда открыто заявлять обе части этих мер, чтобы не возникало дальнейшей клеветы из-за раскрытия только одной части. Если эти меры слишком суровы для кого-то, пожалуйста, имейте в виду, что они так же суровы и для меня, как и для тех, кого коснулись, и что я в равной степени сожалею, что это необходимо, и что вам следует обижаться не на меня, а на тех, кто стал причиной этих мер. Ищите причины, но также старайтесь различить то, что должно произойти в будущем, направляя свое внимание на источник клеветы.

Часто это то, что играет роль в личном смысле. Конечно, я давал каждому личный совет: что касается эзотерических вопросов, это личное обсуждение очень часто было очень ненужным, и что касается эзотерики, я позабочусь о том, чтобы была доступна хорошая замена. Но поскольку личные дела привели к этой ситуации, необходимо, чтобы в будущем все происходило на максимально публичной основе. Я позабочусь о том, чтобы каждый мог осуществлять свои эзотерические права. Но я больше не буду принимать никого из для так называемой частной эзотерической консультации.

Я должен прекратить эти частные визиты без исключения, чтобы не было оснований для клеветы. Если это кому-то трудно, то нужно просто понять, что эта мера должна быть принята по двум причинам: во-первых, потому что эти вещи не являются необходимыми для функционирования эзотерической жизни. Я докажу это очень скоро.

Необходима полная замена, хотя личные беседы, в которых участники часто обсуждали вопросы, не имеющие отношения к эзотерической жизни, должны быть прекращены. Во-вторых, это подтверждает необоснованность утверждения о том, что эзотерическая жизнь того или иного человека была проигнорирована.

Только что прочитал «Как достичь знания Высших Миров?»? – Никто не должен внезапно получить личный импульс по прошествии некоторого времени. Второй аспект этой меры, о котором я прошу вас не забывать, заключается в том, что я освобождаю всех, кто до сих пор вёл личные беседы, от любых обещаний (которые, по сути, никогда не давались) или от любой общепринятой практики не обсуждать такие личные беседы.

Что касается меня, каждый может рассказывать сколько угодно о том, что я обсуждал с кем угодно, потому что мне нечего скрывать. Любой желающий может рассказать всё кому угодно. Даже прошлое может быть вынесено на всеобщее обозрение. Тогда появится наилучшая возможность отличить ложь от правды и будет найден наилучший способ определить, насколько много ложного происходит в нашем движении. Но эти две меры неразрывно связаны.

Повторяю ещё раз, что тот, кто сообщит только первую часть, не представит дело в истинном свете; вторая часть имеет существенное значение. Я хотел бы также упомянуть, мои дорогие друзья: если для кого-то это кажется трудным, пожалуйста, обратитесь к тем источникам, которые вы легко найдете, особенно здесь; обратитесь к тем, кто сделал всё необходимое. Неприемлемо, чтобы то, чем призвано быть духовно-научное движение для мира, сделалось невозможным из-за кумовства внутри Антропософского общества, ибо именно это, являющееся источником жизненной силы духовной науки, наиболее уязвимо для непонимания внешнего мира.

Считаете ли вы, что то, что должно быть сделано в интересах Общества, делается для моего личного удовлетворения? Меня обвиняли в том, что я лишил Общество чего-то в том или ином отношении, например, потому что нужно было построить здание в Дорнахе.

Считаете ли вы, что здание в Дорнахе может иметь лично для меня большее значение, чем для любого другого члена, серьёзно относящегося к нашему делу, что у меня есть какие-либо личные устремления относительно этого здания?

Если бы строительство было невозможно, я был бы последним человеком, который бросил бы вызов необходимости. Всё, что необходимо защищать, даже относительно таких важных вопросов, как здание Дорнаха, не должно защищаться иначе, чем предписывает его изначальное предназначение, такого никогда не должно случаться.

Только что упомянутые радикальные меры должны быть наконец приняты, особенно потому, что после десятилетий долгих разговоров о том или ином, серьёзность моих слов никогда не ощущалась. Возможно, эта серьёзность будет ощущаться теперь, когда эта мера введена. В конце концов, существуют и другие общества, не сталкиваясь с теми же проблемами, которые возникли в нашем обществе.

Это, мои дорогие друзья, пришлось сказать именно из-за нашей дружбы; это не может остаться невысказанным. Те, кто серьёзно относится к антропософскому движению, найдут выход, когда серьёзность ситуации потребует таких мер. Ибо само движение слишком священно, чтобы быть уничтоженным разного рода личными устремлениями, и, действительно, многое уже сделано в этом направлении. Те из наших дорогих членов – а таких много – кто работает в движении, в Обществе с преданностью и самопожертвованием, будут последними, кто будет жаловаться на эти меры; они сочтут их крайне важными. Я не думаю, что меня неправильно поймут, особенно те, кто действительно серьёзно и искренне относится к нашему движению; они со мной согласятся. Найдутся и те, кто со мной не согласится; я с радостью приму эту несправедливость.

Наше время вышло. Завтра я продолжу сегодняшние размышления и, возможно, добавлю несколько замечаний к тому, что я недавно говорил о различных общественных явлениях. Зачастую некоторым довольно трудно что-то заметить.

VIII. ЛЕКЦИЯ

Мюнхен, 20 мая 1917 г.

Из вчерашних рассмотрений вы могли видеть, как человек в наше время встроен в общее развитие человечества. Было показано, что, в некотором смысле, приносит отдельной личности само развитие человечества, и, как это развитие человечества абсолютно требует всё более сильного пробуждения стремления души к пробуждению внутреннего «Я», чтобы человек всё меньше воспринимал прогресс, как внешний стимул, а должен был усваивать его изнутри.

Именно в этом и заключается смысл духовной науки: дать возможность человеческой индивидуальности развиваться дальше, тогда как в древности, просто будучи рождённым в человечестве, человек приобретал определённую сумму переживаний, благодаря чему человек становится более зрелым. Вы почувствуете, что осознание этого факта, который мы смогли описать вчера, имеет огромное значение и всесторонне проливает свет на то, что необходимо нашему времени, людям нашего времени.

По-настоящему правильно вникнуть в эти вопросы, как и подобает духовному исследователю, можно, только наблюдая открытыми глазами, как люди в настоящем относятся ко всему ходу земного развития. Так можно сделать бесконечно важные открытия. Нужно просто делать эти открытия так, чтобы иметь возможность оценивать факты. Конечно, в наше время есть люди, которые чувствуют необходимость чего-то, чтобы вывести душу, так сказать, за пределы себя, то есть за пределы двадцатисемилетнего возраста.

Но мужество, энергия, которые сегодня совершают такие чудеса во внешних сферах, – мужество, энергия, позволяющие по-настоящему раскрыть внутренние силы души, – всё это сегодня встречается не так уж часто. И поэтому мы встречаем людей, которые по-своему стремятся найти нечто иное, чем то, что предлагают господствующая культура и задачи нашего времени. Но им не хватает смелости обратиться к тому образу действий и мышлению, который ищет нечто поистине новое: духовную науку.

И мы узнаём, что такие люди не говорят об этом открыто, а чувствуют, что в прошлом окружающая среда давала человеку больше, поэтому мы должны снова искать то, что мир когда-то давал человеку; нужно заново обрести связь с прежними дарами человечества. Вот почему люди, тоскующие по духу, я бы сказал, из-за недостатка энергии, ищут убежища во всевозможных вещах, которые, по сути, уже угасли в ходе развития человечества.

Примеры этому можно привести повсюду. Рассмотрим особенно характерный пример: писателя Мориса Барреса, который в юношеском порыве когда-то хотел, можно сказать, штурмовать духовные небеса, но затем, не обладая в конечном счёте смелостью присоединиться к какому-либо новому духовному движению, искал связи с католицизмом, как и многие сегодня. Но это особый склад характера, который ищет путь назад, а не вперёд.

И слова, которыми Баррес описывает своё стремление к католицизму, весьма характерны, ибо они очень точно показывают, как робкое, безразличное томление души, не желающей искать нового, цепляется за старое. Но характерно именно то, как оно цепляется.

Возьмём, для примера, слова такого ума, который целиком вырос из образования нашего времени, всецело в нём живёт, и благодаря этому образованию развил свою склонность к католицизму; возьмём эти слова: «Тщетно искать загробную жизнь. Возможно, её даже не существует!». Представьте себе, что после того, как кто-то искал эту связь с католицизмом, он говорит о загробной жизни следующее: «Тщетно искать загробную жизнь. Возможно, её даже не существует; и как бы мы ни приближались к ней, мы ничего не можем о ней узнать». «Оставим весь оккультизм просвещённым и шарлатанам; какую бы форму ни принимал мистицизм, он противоречит разуму. Но всё же предадим себя Церкви», – вы только подумайте! – «Во-первых, потому что она неразрывно связана с французской традицией. Во-вторых, потому что, опираясь на вековой авторитет и богатый практический опыт, она формулирует правила той этики, которой следует учить народы и детей. И, наконец, потому что, не предав нас мистицизму, она прямо защищает нас от него, заглушает голоса таинственных рощ, толкует Евангелия и приносит великодушный анархизм Спасителя в жертву нуждам современного общества».

Вы видите мотивы характерного современного человека, движимого поиском духа собственного творения: он цепляется за то, чем когда-то обладало человечество без всяких усилий. Но он берет это, не приписывая этому никакого реального смысла. Можно было бы назвать это циничным или легкомысленным, если бы не огромная серьезность стоящего за этим стремления.

Но именно в этом и заключается роковой недостаток: серьезность самого стремления становится легкомысленной в силу обстоятельств времени. Не воспринимайте это слово легкомысленно! Величайшие беды нашего времени коренятся в том, что люди склонны относиться ко всему легкомысленно. Можно привести бесчисленное множество примеров, подобных Морису Барресу. Повсюду самым разнообразным образом проявлялось то, что характерно для нашего времени, как только что было сказано.

Мы спрашиваем: в чём глубинная причина этого? – Мы задаёмся этим вопросом, потому что нам важно осознать, как нам следует действовать по-другому. Однако мы сможем правильно сориентироваться, только если поймём, что лежит в основе такого мышления, и какова его суть. Чтобы понять, что необходимо понимать в настоящем для достижения прогресса, необходимо немного вернуться назад к значению человеческого развития. Если вернуться к развитию европейского человечества и азиатской его части, – достаточно лишь вернуться к первому периоду послеатлантической эпохи, – то сегодня, даже используя чисто исследовательские методы, можно обнаружить, что в то время люди чётко различали три основных члена человеческой природы, и что старое, хотя и более тупое, более смутное понимание достигло той точки, когда люди научились различать три основных члена человеческого существа.

И это, в свою очередь, причина, по которой я с особой ясностью подчёркивал в своей «Теософии», что эти три основных члена нужно различать в основе всей структуры человеческого существа. Оглядываясь назад, мы видим, что повсюду люди понимали, как можно свести человека к телу, душе и духу. Но обратите внимание на отсутствие ясности, возникшее сегодня, даже среди тех, кто ищет ясности, в отношении взгляда на человеческую природу с точки зрения тела, души и духа! Сегодня можно изучать одну философию за другой; можно с усердием изучать Вундта, знаменитого не только в Германии, но и всемирно известного, и вы увидите, что он не способен отличить душу от духа, хотя различение души и духа является сегодня одной из самых фундаментальных потребностей. Когда же стало действительно очевидно, что люди путают душу с духом?

Как я уже сказал, это мнение можно обнаружить повсюду: человек состоит из тела и души, а дух несомненно сливается с душой. Это было совершенно ясно выражено на Константинопольском соборе 869 года, где дух, как отдельный член человеческой сущности был упразднён – простите за резкость – потому что сформулированные в то время доктрины, по сути, достигли кульминации в превращении в догму того, что человек обладает мыслящей и духовной душой.

Итак, дух был упразднён, а та малая часть духа, о существовании которой тогда ещё подозревали, была тайно помещена в душу, как будто она обладает силой мысли и чем-то ещё духовным. Затем наступило Средневековье с его схоластическими исследованиями, во многих отношениях достойными восхищения; но они повсюду находились под энергичным давлением догмы, и так называемая трихотомия строго осуждалась.

Дух должен был быть везде оставлен. И это также основа того, как современные университетские профессора, претендующие на практику безыдейной науки, думают – или не думают – о душе и духе. Они не знают предпосылок, а именно постановлений Собора 869 года. Тот факт, что они не понимают, от чего они на самом деле зависят, и есть причина, по которой они называют себя людьми, лишенными предрассудков. Так обстоят дела, и их необходимо выслушать и решительно противостоять им; нельзя закрывать на них глаза.

Чтобы антропософски-ориентированная духовная наука стала тем, чем она действительно должна быть согласно законам развития человечества, эти вопросы должны быть решены прежде всего, и человечеству должно быть возвращено понимание разделения человеческой природы на тело, душу и дух.

Подобно тому, как, с одной стороны, существует тело, которое между рождением и смертью, или зачатием и смертью, является физическим посредником сознания, так и дух должен быть признан духовным посредником того высшего сознания, которое человек должен развить между смертью и новым рождением.

Это, однако, связано с важными глубоко-внутренними условиями жизни современного человечества. Давайте рассмотрим нечто характерное для нашего времени. Значительная часть мышления, которое, надо сказать, стало абстрактным, тем не менее, в общественной жизни основывается – даже если люди кое-где от этого отклонились – на трёх абстрактных идеях.

И особенно в наше время мы видим, как весь мир использует эти три абстрактные идеи против Центральной Европы. Однако эта Центральная Европа интеллектуально поймёт свою духовную задачу лишь в том случае, если соизволит преобразовать эти три абстрактные идеи в конкретные, пропитанные реальностью. Эти три идеи были пламенно провозглашены народному сознанию в конце XVIII века словами: Братство, Свобода, Равенство.

Они выражают три вполне конкретные идеи, которые теперь только тоже понимаются довольно абстрактно, но которые в своё время, когда они были внесены в сознание человечества, должны были быть весьма созвучны реальности. Они напоминают нам о Вере, Надежде и Любви. Но давайте остановимся на трёх идеях: Братстве, Свободе и Равенстве. Во всём современном мире люди своим затуманенным мышлением пытаются интеллектуально постичь эти три идеи.

Все усилия человеческой души в этом направлении проистекают именно из того, что люди не склонны взаимодействовать с реальностью. Они относятся к этим трём великим, трём кардинальным идеям так же, как и к идее переориентации: каждый человек должен занимать своё по праву принадлежащее ему место. Они декламируют прекрасные идеи, строят абстрактные понятия этих идей, но не склонны взаимодействовать с реальностью. И эта реальность заключается в понимании духовной науки.

Как человек путает разум и душу, так человек путает свободу, равенство и братство. Идея братства будет правильно понята человечеством только тогда, когда станет ясно, что только одна часть человека полностью присутствует здесь, на физическом плане, та часть, которую мы называем телесностью. Благодаря телесности человек пребывает здесь, на физическом плане; но эта телесность связывает его со всем человечеством кровными и другими узами.

Давайте рассмотрим, особенно то, как физический человек взаимодействовал с другим физическим человеком в этом мире, в более ранние времена. Человек не просто обладает тем, что унаследовал от родителей; он несёт в себе элемент бессмертия, проходящий через рождение и смерть. Однако это бессмертие формируется воплощениями в физическом теле.

В древности, как я объяснял вчера, человек был способен посредством питания, пищеварения и дыхания воспринимать и осознавать духовные аспекты своего окружения; он был способен на это. Таким образом, в определённом смысле, в нём инстинктивно присутствовало нечто, что мы могли бы назвать совокупностью чувств, ощущений, идей и представлений, регулирующих его поведение по отношению к себе подобным. Это было инстинктивно.

Мы видим, как это инстинктивное влечение ослабевает в последнее время, и ужасные взрывы ненависти, с которыми мы сталкиваемся сейчас, можно понять, только поняв их истинную основу, поняв, как старые инстинкты приходят в упадок. Эти инстинкты ненависти гораздо серьёзнее, чем считается сейчас. В результате такого состояния произойдут ужасные вещи.

И если то, что должно быть побеждено в смысле истории развития человечества, не может быть побеждено, то инстинкты ненависти будут становиться всё сильнее. Ведь даже если некоторые люди, особенно сегодня, в эпоху свободы от авторитетов, в эпоху безусловной науки, особенно стремятся к тому, чтобы их водили за нос, чувства, льющиеся из бессознательного, не позволяют этого.

Такие люди сегодня ищут себе всевозможных лидеров: чем неестественнее они стремятся безоговорочно следовать этим лидерам, тем большей опасности они подвергаются, что их так называемая любовь превратится в ненависть. С этим нельзя справиться одной критикой, поскольку это глубоко укоренено во всём законе развития человечества, и чем больше любви к человечеству проповедуется лишь как абстрактная идея, чем больше братства проповедуется лишь абстрактно, тем больше взаимной антипатии между людьми.

Это также истина, которую необходимо очень серьёзно и глубоко учесть, если мы хотим понять настоящее. Должно произойти так, чтобы то, что мы называем понятием повторяющихся земных жизней, превратилось в чувство. Просто придерживаться теории повторяющихся земных жизней недостаточно!

Но если собрать воедино всё, что пытаются собрать, чтобы извлечь из законов развития человека с течением времени то, что показывает нам – не как абстрактную идею, а как конкретный факт – что в каждом человеке живёт нечто, что переживает рождения и смерти, то абстрактная идея преобразуется в чувство, не в инстинкты, подобные тем, что существовали ранее, а в сознательные инстинкты, в определённый способ взаимодействия друг с другом.

Сегодня всё ещё слишком сильна тенденция интерпретировать то, что воспринимается как идея повторяющихся земных жизней, в эгоистическом смысле. И как много мы испытали на себе этого, прежде всего, стремясь как можно точнее узнать какое-то своё предыдущее воплощение!

Прежде всего, это не может быть практическим следствием идеи повторных воплощений, идеи повторных земных жизней, но истинным следствием должно быть то, что мы всё больше и больше учимся смотреть на каждого человека так, как будто в нём самом заключено гораздо больше, чем он может пережить в той единственной земной жизни, в которой он сейчас стоит перед нами.

Прежде всего, это развивает то, что часто называют чувством дистанции, истинным чувством нахождения правильного отношения к другому человеку: не обожествляя его, но всегда стремясь к чему-то более глубокому в нём, к чему-то, принадлежащему бесконечности.

Постоянные размышления о себе – ложный мистицизм. Необходимый нам мистицизм – тот, что ведёт нас к практическому, но интуитивному пониманию человечества, чтобы мы подходили к людям не с предвзятым представлением о них, как о сочувствующих или несочувствующих, а с осознанием того, что каждая человеческая душа, по сути – бесконечная загадка.

Когда к этой идее относятся серьёзно, из повторяющихся земных жизней проистекает нечто, и из этого потока вливается в наши души то, что современному человечеству следует переживать в истинном смысле, как братство, как братская любовь.

Такая братская любовь не будет, как обычно, постоянно стремиться помогать людям только в соответствии с тем, что нам нравится; она будет стремиться к взаимодействию с человеком, чтобы мы могли помочь ему так, как ему подходит, чтобы ему помогли так, как того требует его глубинная сущность.

Однако такая идея также убережёт нас от легкомысленной критики, которая так часто, особенно сегодня, возводит барьер между нами и другими людьми, мешая нам беспристрастно взглянуть на то, что живёт в другом человеке. Только когда идея повторяющихся земных жизней жива и реализуется в наших душах, идея братства сможет обрести свою истинную форму, выражающую то, чем люди являются друг для друга в своей физической природе.

Второй момент, который должен быть усвоен в контексте развития человечества, заключается в том, что мы не только признаём физическую природу человека, которую, похоже, признаёт только современный материализм, но и признаём душу человека, сознательно приписываем душу каждому человеку.

Но мы не приписываем им душу, если пытаемся осквернить эту душу в своём мышлении, то есть если мы верим, что действительно уважаем душу, навязывая ей свои мысли, форму своих мыслей. Мы должны даровать свободу душе; мы не можем даровать её телу. Свобода – это лишь основа, взаимодействия между душами. И основополагающий нерв свободы – это, в сущности, свобода мысли.

Если мы по-настоящему поймём этот второй душевный аспект человеческой сущности, наряду с физическим, то мы больше не будем путать свободу и братство, но скажем: братство необходимо, потому что люди должны установить общественный порядок, основанный на братстве. Должна возникнуть социальная структура, основанная на братстве, и пока люди не проникнутся подлинными, практическими идеями братства, они не смогут найти государственные структуры, в которых люди смогут разумно жить вместе.

Но если люди не признают, что в рамках государственной структуры люди живут не только как физические тела, но и как души, они никогда не смогут постичь идею свободы должным образом. Ибо свобода заключается в отношениях между душами, а не между телами. Свобода, в которой нуждаются тела, возникает естественным образом, как необходимое условие, когда одна душа расширяется до другой души в смысле свободы мысли.

Однако для этого прежде всего необходимо, чтобы мы, наконец, научились не навязывать свои мысли другим, а должным образом уважать уникальное направление мысли внутри каждой другой души. При этом мы должны особенно развивать чувство реальности, ибо ни в какой другой области нельзя согрешить так легко, как в областях науки и религии.

Я могу лишь привести пример, с которым однажды столкнулся в одном южногерманском городе. Я читал лекцию о мудрости и христианстве. Это был город на юго-западе Германии, поэтому там также присутствовали два католических священника.

После лекции они сказали: «Что ж, исходя из того, что вы сегодня сказали, по существу возразить против содержания ваших утверждений невозможно, но и согласиться с ними нельзя». Я спросил: «Да, почему?». – «Главное», – сказали эти два господина, – «вы говорите обо всех этих христианских вещах таким образом, что их могут понять лишь определённые люди с определённым уровнем образования, с определёнными потребностями и так далее. Мы же ищем понятный всем способ говорить, мы формируем свои мысли так, чтобы все могли согласиться».

На это я ответил: «Отец, то, как я или вы думаете о том, что полезно всем людям, зависит от вас или меня; мы, вы и я, конечно, можем составить себе представление об этом; и, естественно, если мы составим такое представление, мы будем полностью убеждены в его правильности». «Мы были бы странными чудаками, если бы формировали идеи, которые, по нашему мнению, не подходят всем. Но неважно, что вы или я думаем, исходя из нашего конкретного развития, о том, что что-то подходит всем. В конечном счёте, это совершенно неважно; мы должны преодолеть именно это посредством надлежащего, активного, практического самопознания. Нужно изучать реальность и задаваться вопросом: Что диктует реальность? Чему наше время и его содержание учит нас как необходимому для человечества? Чему учат нас человеческие стремления? Тогда возникает вопрос, отличный от встающего перед вами: почему не все люди ходят в вашу церковь сегодня? Если бы вы могли говорить от имени всех людей, все бы к вам ходили!».

На это они не могли не сказать: «Конечно, не все люди теперь ходят в церковь!». «Итак», – сказал я, – «видите ли, среди сидящих здесь большинство – люди, которые не ходят в церковь, но они также имеют право найти путь ко Христу, и именно для них я говорю».

«Нужно судить о нуждах людей, основываясь не на своих произвольных мнениях, а на том, что подсказывает нам реальность. Но изучать реальность трудно. Нужно постоянно применять своё чувство наблюдения, снова и снова проявлять волю, чтобы спрашивать: каковы действительные потребности времени? Как проявляется необходимое в наше время?

И пока это чувство, это практическое чувство, которое должно лежать в основе свободы мысли, не проникнет в души людей, мы не сможем достичь соответствующих отношений между душами».

Подобно тому, как социальная структура, к которой должно стремиться человечество, зависит от достижения правильного понимания телесности в духовнонаучном смысле, и способности понять идею братской любви, так же необходимо научиться обретать понимание душ и помогать реализовывать идею свободы мысли, как в области науки и образования, так и в области религиозных чувств.

И третье – это дух. Если действительно удастся вернуть дух на его законное место, отменить то, что признал единственно правильным Константинопольский собор 869 года, то в будущем будет определять жизнь людей то, что произойдет с духом в практическом смысле. Мы уже сегодня видим две тенденции: одна – это двигаться в том же направлении, что и Константинопольский собор, то есть упразднить дух.

Монистическое мировоззрение стремится упразднить и душу, и тот, кто думает, что научный монизм настолько толерантен – в современном понимании этого слова – что не сможет созвать собор и запретить душу, ошибается. Тенденция уже направлена ​​на упразднение души вместе с духом. И те, кто сегодня являются мелкими монистами, захотят стать великими монистами, и даже если они презирают соборы, ибо они – свободные духом, в значительной степени освободившиеся от всякого интеллекта, даже если они презирают соборы, они всё же постараются учредить определённый обычай.

И может случится – и это не шутка! – что душа будет запрещена, уничтожена. К различным средствам, к физическим средствам, существующим сегодня, добавятся другие, предназначенные для лечения тех, кто говорит о чём-то столь фантастическом, как разум и душа; их будут лечить, им дадут лекарства, чтобы они больше не говорили о разуме (духе) и душе.

Дух (разум) требуется просто уничтожить; душу можно изгнать из человека путём правильного медицинского лечения тела. Как бы гротескно это ни казалось сегодня, определённая школа мысли склонна изобретать способы, с помощью которых ребёнку внушают всевозможные вещи, тем самым парализуя его физическую организацию до такой степени, что материалистическое мышление прочно укореняется в нём, и становится совершенно неуместным рассматривать древнюю идею души и духа как нечто иное, чем то, что в это верили древние.

Многие сегодня считают безумием, когда говорятся такие вещи; но, если у человека не хватает смелости признаться себе в этом, он никогда не найдёт в себе силы нести духовность, раскрывать и зажигать её в душах. Поэтому к этой только что охарактеризованной мной тенденции, которая также искореняет душу, поскольку её будут считать болезнью, следует добавить другую: тенденцию вновь и вновь энергично утверждать, что человек несёт в себе не только тело и душу, но и дух. Однако для этого необходимо, чтобы знание духа укоренилось, чтобы духовная наука действительно утвердилась, чтобы человек, пройдя через врата смерти, осознал то, что принадлежит его собственному существу.

И одна из старых пословиц, которая так часто переносит добрые старые идеи в современную эпоху, такова: «В смерти все равны, потому что все становятся духами, и потому идея равенства есть то, что соответствует духу!». Равенство духа другим духам! Три идеи – свобода, братство и равенство – не могут быть смешаны.

Вместо этого необходимо конкретно, в соответствии с реальностью, знать, что такое человек, и что он должен быть свободен душой, брат телом, и все люди должны быть равны духом. Ибо неравенство, существующее между людьми, это то, что осуществляется телом и душой, потому, что дух связан с телом и душой.

Пневматология – учение о духе. Духовная интуиция, является основой идеи равенства. Итак, перед нами примечательный факт: в конце XVIII века идея братства, свободы и равенства хаотично скандировалась по всему миру, но необходимо постепенно понять, что идеи братства, свободы и равенства могут быть реализованы только в том случае, если человек также способен воплотить в реальность знание трёхчленной природы человека – тела, души и духа.

Вот почему моя «Теософия» так энергично пыталась внедрить это разделение на тело, душу и дух: это разделение – требование нашего времени и ближайшего будущего. Но только воплощая эти идеи в жизнь, научившись рассматривать человечество таким образом, можно продвинуться дальше двадцати семи лет; в противном случае мы застрянем в двадцати семи годах. И представьте себе перспективу: за нашей пятой послеатлантической эпохой последуют шестая и седьмая. В шестой человечество в целом достигнет того, что соответствует индивидуальному развитию в период между четырнадцатью и двадцатью одним годом.

Даже при самых умных людях, руководящих образованием, человек больше не получит от внешнего мира того, что соответствует индивидуальному развитию до двадцати одного года. Человек не сможет созревать дольше двадцати одного года, даже если не умрёт в этом возрасте, а доживёт до ста. А в седьмой послеатлантической эпохе человек не продвинется в развитии дальше соответствующего четырнадцатилетнему возрасту (если сознательно не заниматься духовным самопознанием).

Если не стареть посредством внутренней стимуляции, человечество охватит эпидемия юношеского безумия. Те, у кого есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и кто не живёт бездумно, могут, вооружившись такими идеями, уже сейчас верно оценить многие явления современности!

Обратимся теперь к одной теме: куда привёл нас наш век в понимании, скажем, Христова импульса? – Сколько людей близки к идее Барреса о том, что мировоззрение Спасителя было адаптировано Церковью к нуждам современного общества, и что именно поэтому с церковью можно так хорошо уживаться?

Кто стремится – возможно, несколько человек, конечно, но в целом – кто действительно стремится воскресить ту часть Евангелия, где Христос противостоял другим, чему или кому Он прежде всего должен был противостоять? Как сегодня понимаются самые важные, самые глубокие истины христианства?

Я хочу напомнить вам о центральной идее христианства: о пришествии Царствия Небесного. Даже Блаватская насмехалась над тем, что было предсказано пришествие на Землю Царствия Небесного. В то время, когда оно должно было прийти, пшеница не цвела больше, чем прежде, виноград не стал крупнее – короче, Царствие Небесное не пришло на Землю.

Люди считают себя умными, даже мудрыми; но из этой мудрости не рождается ничего, кроме этого суждения, и эта мудрость не допускает более глубокого вопроса: не мог ли Христос иметь в виду что-то другое? Люди и сегодня признают Христа, но таким образом, что прежде всего хотят, чтобы их собственные идеи, именно такими, какими они их задумали, жили во Христе. Социалист делает из него хорошего социалиста, либерал – либерала, член протестантской ассоциации – члена правления протестантской ассоциации и так далее.

Современный академический теолог трактует его так же, как профессор Гарнак, и люди слушают, как профессор Гарнак рассуждает о важнейших концепциях Христа Иисуса. Однажды мне пришлось читать лекцию в ассоциации, председателем которой был человек, хорошо разбирающийся в Библии и современной теологии.

В ходе этой лекции я говорил, что у доброго Гарнака на самом деле была своеобразная концепция воскресения, поскольку в его «Сущности христианства» есть примечательное утверждение: «Что бы ни произошло в Гефсиманском саду, мы сегодня уже не можем судить об этом, потому что это превосходит человеческие знания и законные требования веры». Но вера в воскресение зародилась в Гефсиманском саду, и эта вера стала особенно ценной для человечества. – Верно ли, что Христос каким-то образом воскрес из мёртвых, не имеет значения! Нужно верить, что вера зародилась в Гефсиманском саду. – Таково учение Гарнака.

Председатель ассоциации сказал: «Вы ошибаетесь, ведь тогда Гарнак был бы практически католиком», – этот человек чувствовал себя настоящим и высокомерным протестантом, – «это было бы похоже на тех католиков, которые говорят: откуда взялся предмет одежды, почитаемый как трирская мантия, или какие-то фрагменты костей – неважно, а важно то, что распространилась вера в то, что эти вещи принадлежат какому-то святому». «Но это же католицизм», – сказал мужчина, – «мы, конечно же, не можем в такое верить». И всё равно, Гарнак сказал бы, что неважно, правда это или нет.

«Не то, чтобы Христос каким-то образом воскрес из мёртвых, а то, что люди верят, будто вера зародилась в Гефсиманском саду. Так что, – сказал он мне, – вы, должно быть, ошибаетесь». «Но это есть в „Сущности христианства “». – «Нет, – ответил он, – такого там быть не может. Вы читали?». – «Неоднократно», – сказал я – «я покажу вам завтра на карточке страницу и строку из „Сущности христианства “, где об этом говорится».

Итак, человек, хорошо знавший богословие и знаток Библии, не мог прочитать достаточно точно, и понять, что написано в книге. Но это там есть. Такова природа современного мышления, которое сегодня весьма своеобразно во всех областях, особенно когда прилагаются усилия по его популяризации.

Но не только теологи оказываются грешными, но и естественники. Есть небольшая книга под названием «Механика душевной жизни». Не знаю, есть ли уже книга о деревянности железа. Имя автора – я обычно уважаю его, как и многих из тех, кого я критикую – Ферворн. В этой небольшой книге он также обсуждает сны и утверждает, что во сне происходит подавленная, парализованная деятельность мозга, что мозг активен лишь частично.

Если кто-то делает небольшие уколы булавкой в ​​оконное стекло, говорит Ферворн, мы можем видеть во сне, что пушечные выстрелы раздаются один за другим. Это хорошо известный сон. Ферворн говорит это выше; затем он говорит несколько фраз между ними, и, наконец, ниже на той же странице, он говорит: «Сон имеет свой особый характер, потому что мозг подавлен в своей деятельности».

Теперь представьте себе эту хитрость: когда наш мозг полностью занят, мы слышим слабые постукивания, легкие толчки булавки, а когда мозг менее задействован, менее активен, мы слышим пушечный выстрел. Это объяснение принимается, как и многое из объяснений Фрейда, и принимается охотно просто потому, что в нём есть несколько строк объяснения.

Но это фундаментально для нашего времени: воля к истинному взаимодействию с тем, что предстаёт перед нами посредством мысли, в наши дни встречается крайне редко. И поэтому не так уж непостижимо, что нечто вроде пришествия «Царства Небесного» нелегко понять, ведь для этого требуется немало. До тех пор, до тайны Голгофы, Царствия Небесные приближались к человечеству словно во сне. До Атлантической катастрофы они даже усваивались через пищеварение. Но теперь им пришлось спуститься.

Они спустились, но таким образом, что человечеству пришлось напрягать свой интеллект, чтобы постичь Царство Небесное. Это не означает, что виноград становится крупнее или колосья пшеницы становятся полнее, а скорее, что Царствие живёт среди нас, но мы должны найти его вокруг себя, через подготовку своего собственного разума.

Это, как я уже кратко изложил, лежит в основе грандиозного замысла Христа Иисуса. Однако это замысел, требующий энергии от наших душ, если мы хотим его постичь. Как и многие христианские понятия. С их помощью Христос противостоял Imperium Romanum, Римской империи, которая развивалась в полной противоположности христианству. Эта Римская Империя, перешедшая в цезаризм, своим тираническим правлением подчинила себе древние таинства. Август был первым Цезарем, который, в силу своей внешней власти, должен был быть посвящён в таинства.

И его преемники, Тиберий, Калигула и другие, были посвящёнными в таинства. Они лишь применяли таинства к внешнему миру; в отличие от египетских храмовых жрецов, они не привносили в мир царство духа. Коммод даже позволил себе стать посвящающим, и когда он посвящал другого человека, которого должен был посвящать, он, как говорят, должен был нанести символический удар, но нанёс ему такой сильный удар, что тот умер.

Итак, противостояли две могущественные противоположности: Римская империя и христианство. Это противоречие должно найти своё примирение. Оно не нашло его и по сей день. Мы должны научиться распознавать дух, вплетать его в свою жизнь.

Скажу лишь это, ибо в нашем мышлении, в наших чувствах всё ещё живо многое из того, что вошло в людей как логика, образ мышления и чувствования, господствовавшие в Римской империи. Наши старшеклассники раньше изучали латынь, а вместе с ней и образ мышления Римской империи, передаваемый из поколения в поколение. Мы не знаем, насколько это всё ещё лежит в основе нашей жизни; мы до сих пор не знаем, как искать и найти духовный путь ко Христу в самом истинном смысле этого слова.

Но этот путь возможен лишь при наличии воли к мышлению, воли, которая особенно ослабла в наше время, – можно сказать, самого интеллекта. Наш век, столь гордящийся своим интеллектом, на самом деле лишен интеллекта, потому что ему не хватает совести, основанной на мысли.

В популярной небольшой книге «Христианство в современной идеологической борьбе» воспроизведены лекции, прочитанные тысячам и тысячам людей одним из самых выдающихся современных мыслителей, который, конечно же, досконально изучил философию и теологию. В них развиваются идеи – от них можно лезть на стену! Наконец, натыкаешься на прекрасную фразу, якобы сказанную Гёте:

Никакой сотворённый разум не способен проникнуть в сердце природы. Блажен, кому она открывает лишь свою внешнюю оболочку!

Собственно, мы должны прийти к тому, что следует признать это! Этот человек по-своему настолько хорошо знает Гёте, что цитирует высказывание Галлера, как Гёте, хотя сам Гёте говорил:

«Я проклинаю это, но тайно. Природа имеет кроме ядра ещё оболочку, она – всё сразу одновременно. Исследуй прежде всего себя, зерно ли ты или оболочка».

Таким образом, людям сегодня навязывают это как гётевское воззрение, о котором сам Гёте сказал: «Я проклинаю это!». Но люди охотно слушают его; таково мышление нашего времени. Не стоит с вожделением смотреть на некоторые идеи, исходящие из духовной науки. Эти идеи должны полностью проникнуть в нашу внутреннюю жизнь; тогда укоренится другое течение, духовное течение.

Это течение не навязывает человечеству нынешний образ мышления, а, напротив, позволяет отдельным людям развиваться, чтобы они могли вносить вклад в общее развитие, которое может возникнуть из того, что уже существует. Но многое ещё предстоит сделать, прежде чем эти вещи будут поняты в правильном, конкретном смысле, поняты так, чтобы истинно основанное на реальности мышление достигло людей.

Вышла замечательная книга известного шведского политолога Келлена: «Государство, как образ жизни». Я упоминаю его потому, что он был очень благосклонен к нашему делу, чтобы никто не подумал, что я питаю к нему какую-то неприязнь. Именно поэтому я могу ссылаться на него, как на представителя определённого образа жизни.

В этой книге он пытается развить идеи о государстве, которые могут вывести нас из многих заблуждений. Он, естественно, возвращается к идее государства, как организма. Он идёт дальше Уилсона. Уилсон резко критиковал тот факт, что во времена Ньютона люди не мыслили о государстве самостоятельно, а скорее поддавались влиянию теории тяготения настолько, что судили о различных импульсах человеческого мышления в соответствии с абстрактной гравитацией. Государство следовало рассматривать, как организм.

При этом он не осознаёт, что люди мыслили ньютониански, а он – дарвинистски. Челле также считает государство организмом; отдельные люди в таком случае – клетками. Конечно, можно сравнить целое, обладающее жизненными импульсами, с организмом, а его части – с клетками. Но на самом деле можно сравнивать что угодно, если идеи не желают погружаться в реальность – даже ящерицу с перочинным ножом. Всё можно сравнивать.

Только при наличии чувства реальности сравнение само по себе приводит к правильному выводу. В случае Челле это сравнение привело бы к представлению об одном государстве как об организме, а о другом – как о соседнем организме. Любой, кто способен к реалистическому мышлению, не может воспринимать людей, как простые клетки. Сравнение было бы уместным, если бы мы сравнили всю совокупность государств с организмом, а отдельные государства – с клетками; но тогда государство не охватывает человека.

С организмом можно было бы сравнить лишь общественную жизнь на всей земле. Если бы мы включили человека в эту систему, она выглядела бы так: если представить себе организм, клетки должны были бы быть повсюду. Получился бы своеобразный ёж. Только в этом случае организм, из которого повсюду возникло бы живое, был бы организмом, с которым можно было бы сравнить всю общественную жизнь на Земле.

Однако это означает, что вся совокупность человеческой жизни не может быть поглощена политическим порядком. Она должна повсюду простираться за пределы того, что государство способно охватить, в духовную сферу. Сегодня об этом слишком часто забывают на практике, во всех областях, и можно было бы привести множество примеров, которые бы доказали, как это забывается, как это забывается наряду с внешним порядком, установленным по образцу Римской империи, чтобы установить Царство Духа, которое Христос намеревался принести на землю. Было совершенно необходимо рассмотреть эту идею со всей серьезностью.

Знаете, когда дело доходит до конкретики, мысль обычно не дотягивает. Вспомните, как недавно все стремились ограничить автономию академического образования, подавляя всё, что связано с академическими институтами, и устанавливая над ними принцип государственного управления. Сегодня даже врач должен сдать государственный экзамен, прежде чем стать врачом; затем он может получить докторскую степень как своего рода украшение.

Автономия интеллектуального института как такового полностью подавлена. Можно привести множество примеров искреннего энтузиазма в отношении движения в этом направлении. Люди не могут нарадоваться национализации всех званий. Понятие «инженер» путают с «гениальностью». Теперь, вместо того чтобы стремиться к знаниям, цель – получить диплом. Если в нём указано, что ты инженер, то можешь так себя называть; изобретательность бесполезна.

Это путь, ведущий в сторону от духовного понимания мира. Люди об этом не думают. Напротив, они с энтузиазмом относятся к борьбе с духом во всех сферах. Чтобы сделать это заметным, поскольку люди в наши дни так любят слова, пожалуй, стоило бы придумать новое выражение: люди «в восторге» от одухотворения.

Тогда, возможно, некоторые стали бы обращать больше внимания на то, в каком направлении они движутся! Но тот факт, что они не обращают внимания, как раз и свидетельствует о бездумности жизни, о ненависти, которую они питают к желающим мыслить.

Вот, как видите, насколько необходимо по-настоящему интегрировать духовную науку в самые обыденные аспекты жизни. Это серьёзное дело, эта духовная наука. Вот почему, наряду со значимыми событиями вчерашнего дня, нужно было упомянуть и о непосредственно важных. Ведь то, к чему стремится духовная наука, не должно быть подорвано филистерством и поверхностностью, тем, что Антропософское Общество создаёт одно препятствие за другим на пути к достижению этой цели.

Разумные люди, естественно, всегда найдут понимание того, что Антропософское Общество привлекает именно тех, кто вступил в какой-то конфликт с жизнью, настолько, что потерял равновесие. Тогда всегда возникает вопрос: следует ли быть снисходительным к этим людям или же проявить твёрдость?

Иногда такие люди меняются настолько, что теряют равновесие ещё больше, или меняются настолько, что впоследствии говорят то же самое, что говорят сейчас, – то, что, вероятно, приведёт к сплетням, клевете и оскорблениям, связанным со священным делом.

Если то, что я сказал вчера, было сочтено несправедливым – что, по сути, моим словам мало кто придаёт значения – то это, конечно же, право каждого. Я лишь сказал, что за пределами этого круга люди говорят о «слепых последователях». Для самого учения это необязательно, поскольку его можно проверить. Доверие иногда необходимо лишь в определённых вопросах, связанных с институтами.

Но именно в таких вопросах обычно происходит обратное тому, что я сам намеревался сделать. Поэтому то, что я вчера представил, как необходимую меру, может быть воспринято как несправедливое. Но эта мера будет сохранена, хотя, с другой стороны, будут приняты меры для того, чтобы те, кто энергично стремится к эзотерическому развитию, могли это сделать. Давайте просто дадим себе немного времени. Сколько всего откроется именно благодаря этой экономике внутри Антропософского Общества, сколько всего станет предметом непонимания и клеветы со стороны мира!

Люди, хорошо знающие, сколько времени ушло на то, чтобы некоторые вещи были сделаны, будут убеждены, что книги, которые не были опубликованы, появятся, как только эта мера будет реализована. В своё время у меня отняли право на издание циклов, которые я не мог рецензировать. Это была не моя воля, а воля других, желающих их прочитать. Конечно, не нужно цепляться за свою волю; уступки были сделаны. Но вы можете прочитать обвинения, которые утверждают, что это уловка, и что циклы написаны в стиле, который можно только критиковать.

В конечном счёте, всё испорчено злонамеренностью. Но, мои дорогие друзья, если духовная наука хочет находиться в правильных отношениях с Антропософским Обществом, то Антропософское Общество также должно чувствовать себя связанным с жизнью духовной науки, как таковой. Как же много людей, однако, чувствуют связь только со своей личной жизнью!

В конце концов, есть мы. В Антропософском Обществе всегда было множество людей, которые в той или иной форме заявляли, что вступают в него только для того, чтобы обсудить со мной те или иные эзотерические вопросы, и отказывались доверять тем, кому я сам доверяю. В этом отношении происходят особенно ужасные вещи. Мне совершенно бесполезно доверять тому или иному другу в Обществе; они не хотят иметь с ним дела и пытаются его игнорировать. Всё это проистекает из того, что в Антропософское Общество вносится так много, так много личных вопросов. Знаете, какое слово я чаще всего слышал в так называемых эзотерических дискуссиях?

Не думайте, что чаще всего я слышал разговоры о таких вещах, как свобода, равенство, эволюция человечества и так далее. Чаще всего я слышал слово «Я» от каждого человека. Люди приходят со своими самыми личными вопросами. Это было принято благосклонно, но так больше не может продолжаться по причинам, изложенным вчера. И это нужно понимать.

Я знаю, что лучше всего это поймут те, кто действительно преданно и с пониманием участвует в развитии антропософии, кто способен видеть в антропософском развитии задачу для человечества, кто ищет не просто облегчения семейных или других личных проблем через членство в Антропософском Обществе, кто ищет не просто лазейку, противоречащую закону, потому что они всегда откажутся от него, если дело дойдет до публичной борьбы с материалистической медицинской системой; но они ищут лазейку, которую можно было бы устранить, помимо этой материалистической медицинской системы!

Нет другого способа противостоять всему тому, что исходит от Общества как вредное для антропософского движения, кроме тех мер, о которых я говорил вчера, и от которых, безусловно, не откажутся в обозримом будущем. Только так можно будет по-настоящему бороться с тем, что так прочно укоренилось. Антропософское Общество сможет благодаря этому процветать ещё больше.

И эзотерическая жизнь – я гарантирую это – тоже сможет благодаря этому процветать ещё больше. Те выдумки – и это ключевой момент, – на которые я намекал вчера, могут быть ещё несколько подорваны, если будет энергично реализована только двухступенчатая мера, о которой я говорил вчера. Поймите это, ибо этим пониманием вы демонстрируете понимание природы и задач антропософского движения. Сегодня достаточно людей, которые не чувствуют себя способными «объективно» бороться с антропософией в том смысле, в каком она здесь подразумевается.

Это также слишком неудобно для них, так как, в конце концов, необходимо сначала понять антропософию. Это неудобно для многих, кто хочет ей противостоять. Но допущение клеветы и диффамации и их распространение даёт возможность бороться с антропософией, не понимая её. Ведь наши современники весьма восприимчивы к клевете и диффамации. Нет ничего более привлекательного для чтения, чем клевета и диффамация. Если мы серьёзно отнесёмся к задаче антропософии, если мы осознаем всю серьёзность ситуации, то мы сможем справиться и с этой мерой. Имея это в виду, мы завершаем. Надеюсь, мы останемся вместе, работая вместе надлежащим образом, вкладывая в это свою энергию.