Когда мы с Родионом поженились, своего жилья у нас не было. Снимали однушку на окраине – маленькую, с тонкими стенами и вечно капающим краном на кухне. Родион работал сантехником, я – воспитателем в детском саду. Зарплаты хватало на аренду, еду и немного отложить. Но «немного» – это не «на квартиру». Даже близко.
И я не жаловалась. На самом деле мне нравилась наша жизнь. Тесная квартирка, его ботинки у двери, запах жареной картошки по вечерам. Мне было двадцать шесть, ему двадцать восемь, и казалось – все впереди. Накопим. Купим. Построим свой дом. Главное, что мы вместе. А остальное как-нибудь приложится.
Галина Петровна, свекровь, любила собирать всех за столом по праздникам. В тот вечер она поджала свои тонкие губы – я уже знала эту привычку, мелкие лучики разбегались от уголков рта, и значило это одно: сейчас будет что-то серьезное.
– Я решила продать дачу, – сказала она, аккуратно промокнув салфеткой губы.
Родион даже не сразу понял, о чем речь.
– Какую дачу? – спросил он.
– Нашу дачу. Отцовскую. Ну, ту, что дед твой строил.
Я посмотрела на мужа. Он моргнул пару раз, будто вспоминал что-то очень далекое. И я поняла – он действительно забыл. За все время, что мы были вместе, свекровь ни разу не упомянула никакую дачу. Ни единого разочка. Как будто этого дома не существовало вовсе.
– Мам, а зачем продавать? – Родион нахмурился.
– А зачем она мне? Я туда не езжу. Лет тридцать не была и не собираюсь. Участок зарос, дом разваливается. Только налоги плачу. Зачем мне этот хомут на шее?
Лариса, старшая сестра Родиона, тут же оживилась. Она всегда оживлялась, когда пахло деньгами. Лариса вообще была такая – вечно куда-то спешила, суетилась, в ярких серьгах до плеч, в пестром платье, и при этом постоянно жаловалась, что денег не хватает. Администратор в салоне красоты – зарплата маленькая, алиментов от бывшего мужа нет, ребенок растет, расходы огромные. Это я слышала каждый раз, когда мы виделись.
– Мам, правильно! – она чуть не подпрыгнула на стуле. – Продавай! Мне как раз на море с Кирюшкой нужно. Врач сказал – морской воздух, йод, все такое. А я даже на билеты не наскребу.
Я молчала. Слушала. Смотрела, как свекровь кивает дочери, как Лариса уже считает в уме свою долю, как Родион сидит с растерянным лицом. Он тогда выглядел как мальчишка, которому сказали, что каникулы отменяются. Хотя он и не знал, что каникулы были.
А потом он сказал:
– Я против.
Галина Петровна подняла брови. Она не привыкла, что ей перечат. Тем более сын.
– Против чего?
– Против продажи. Мам, у нас с Полиной нет жилья. Съемная квартира. А дача – это хоть что-то. Дом. Участок. Земля.
– Родик, там все в руинах, – свекровь поморщилась. – Дом кирпичный, двухэтажный, да, дед хорошо строил. Но участок – это джунгли. Там лет тридцать ничего не сажали. Забор упал, крыша течет. Кому это надо?
– Мне надо, – сказал Родион. И в его голосе было что-то такое, от чего я выпрямилась на стуле. Не упрямство. Решимость.
И тут Галина Петровна поджала губы. Снова эти лучики вокруг рта. Тонкие, злые.
– Хочешь дачу – покупай. По рыночной цене. Мне и Ларисе доли выплатишь. А не хочешь – я ее продам чужим людям, и разговор окончен.
Я не поверила своим ушам. Родная мать говорит родному сыну: покупай. Не «забирай, сынок, живите, вам нужнее». Не «давай вместе восстановим, будем ездить». Покупай. По рыночной цене. Как чужому.
Лариса тут же закивала:
– Ну а что такого? Мне тоже деньги нужны. Я мать-одиночка, между прочим. У Кирюшки куртки нет зимней, мне на море надо, у меня нервы.
Она всегда так говорила – «мне надо». Как будто весь мир ей должен.
Я посмотрела на Родиона. У него желваки ходили на скулах. Но он молчал. Просто молчал и смотрел в тарелку.
Мы уехали с того ужина в тишине. Всю дорогу домой – ни слова. Только шум мотора и дворники по стеклу, потому что пошел дождь. А дома я села на кровать и сказала:
– Давай купим.
Родион повернулся ко мне:
– Полин, это же кредит. У нас и так негусто. Каждый рубль расписан.
– Знаю. Но ты прав. Это хоть что-то свое. Наше. Давай хотя бы посмотрим, что там.
Мы поехали в ближайшие выходные. И я поняла, почему свекровь так легко хотела избавиться от этого места.
Дом стоял в самом конце тихой улицы – кирпичный, двухэтажный, с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами на втором этаже. Крыша была цела, но водосток оторвался и болтался на ветру. Дед Родиона строил на совесть – стены были толстые, крепкие, кладка ровная. Но внутри все пришло в запустение. Обои отслоились и свисали лоскутами. Полы скрипели под ногами. В углах пахло сыростью, а на кухне какая-то труба проржавела насквозь. Лестница на второй этаж выглядела так, будто держалась на честном слове.
А участок – это было что-то. Шесть соток, полностью заросших. Деревья сплелись кронами так, что солнце почти не пробивалось вниз. Бурьян стоял мне по пояс. Забор завалился в двух местах, и со стороны соседей виднелась ухоженная клумба – контраст был жуткий.
Родион ходил по дому молча. Трогал стены, стучал по перекрытиям, заглядывал в подпол. Залез на чердак, постоял там минут десять. А потом спустился и сказал:
– Основа хорошая. Дед умел строить. Стены держат, фундамент не треснул. Сделать можно. Но долго.
– Долго – это сколько?
– Пару лет, если будем сами делать. И деньги нужны на материалы. Немаленькие.
Я посмотрела на заросший участок, на покосившееся крыльцо, на заколоченные окна. Глубоко вздохнула. Но уже тогда я чувствовала – это наше. Пока еще чужое, запущенное, забытое. Но уже наше.
Мы взяли кредит. Выплатили Галине Петровне и Ларисе их доли. По рыночной цене – до копейки. Ни скидки, ни рассрочки. Свекровь пересчитала деньги и убрала в сумку, даже «спасибо» не сказала. Лариса получила свою часть и через неделю уже выкладывала в соцсети фотографии с моря – Кирюшка в панамке, волны, коктейль с зонтиком.
Мы переоформили документы. В бумагах – наши с Родионом фамилии. Все официально, через нотариуса.
Я обиделась тогда. Сильно. Не могла понять – как так? Это же твой сын, Галина Петровна. Единственный сын. У него нет жилья. Он снимает квартиру. А ты берешь с него деньги за дачу, которая тебе не нужна? Которую ты бросила и забыла? Могли бы просто отдать. Мы бы восстановили дом, и все вместе потом отдыхали бы. Разве не так должно быть в нормальной семье?
***
Первое лето мы провели на даче целиком. Я взяла отпуск за свой счет, Родион договорился на работе о свободном графике.
Начали с участка. Родион пилил деревья, я таскала ветки к дороге. Корчевали пни – некоторые не поддавались часами, приходилось подкапывать, раскачивать, тянуть. Выдирали бурьян с корнями. Жгли сухую траву в железной бочке, которую нашли в сарае. К концу второй недели у меня руки были в мозолях, ногти обломаны, подушечки пальцев загрубели так, что я их не узнавала. Я, воспитательница, которая привыкла к пластилину и цветной бумаге, – вытаскивала из земли корни толщиной с кулак и пилила засохшие ветки ножовкой.
Но мне нравилось. На самом деле – нравилось. Каждый расчищенный метр был маленькой победой. Вечерами мы сидели на шатком крыльце, пили чай из термоса, и я смотрела на то, что еще утром было непролазными зарослями, а теперь – просто землей. Черной, влажной, живой. Нашей землей.
Соседка справа, Тамара Ивановна, подходила к забору каждый вечер. Приносила то малину, то огурцы. Качала головой, глядя на нас:
– Ну вы молодцы. Я уж думала, этот участок так и зарастет навсегда. Галина сюда не ездила сто лет.
– Теперь мы тут, – отвечала я.
Внутри дома Родион работал сам. Менял полы – старые доски были трухлявые, гвозди выскакивали, как гнилые зубы. Укреплял лестницу – оказалось, два нижних столба сгнили, и он заменил их новыми. Сдирал обои – под ними обнаружилась крепкая штукатурка. Я помогала где могла – красила стены, мыла окна от многолетней грязи, шпаклевала трещины. Мы купили самую дешевую краску, самые простые обои, самую бюджетную плитку в ванную. Экономили на всем. Зато каждая мелочь была выбрана нами, куплена на наши деньги, уложена нашими руками.
Второе лето продолжили. Родион занялся вторым этажом – там две комнаты и маленький балкончик с видом на участок. Я взялась за сад. Посадила яблоню – маленький прутик с тремя веточками, продавщица на рынке сказала, что через два года зацветет. Три куста смородины. Разбила грядки – ровные, по шнурку, как Родион научил. Поставила маленькую теплицу – муж сварил каркас из профильной трубы, а я обтянула пленкой.
К осени дом было не узнать. Новые светлые стены, чистые окна, ровные полы. На первом этаже – кухня с газовой плитой, гостиная и маленькая комната. На втором – спальня и гостевая. Крыльцо Родион перебрал полностью, поставил новые ступеньки из лиственницы. Участок – расчищен, ухожен, с дорожками из плитки, которую мы укладывали вместе по выходным.
Не идеально. Где-то обои легли чуть криво. Где-то плитка на полу слегка отличалась по оттенку – докупали в разных магазинах, партии не совпали. Балконная дверь на втором этаже немного скрипела, и Родион каждый раз говорил «завтра починю», но так и не починил. И мне даже нравился этот скрип – он был наш. Родной.
И все это время – ни Галина Петровна, ни Лариса ни разу не спросили, как дела на даче. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Ни вопроса, ни интереса. Как будто этого дома не существовало. Как будто мы купили не часть их семейной истории, а какой-то безымянный сарай на отшибе.
А потом наступила зима. И был Новый год.
Отмечали у свекрови – она настояла. Родион не любил эти сборы, но отказывать матери не хотел. Стол был накрыт, салаты расставлены, телевизор бубнил в углу. Лариса пришла с Кирюшкой – мальчику уже пять, шустрый, громкий, носился по квартире как метеор и опрокинул вазу с конфетами.
После боя курантов и первого бокала разговор зашел о лете. Родион достал телефон и стал показывать фотографии. Он не хвастался – просто рассказывал.
– Вот, смотри, мам. Это мы сделали.
Он листал снимки. Дом снаружи – белые стены, зеленая крыша, новое крыльцо с навесом. Участок – дорожки, грядки, теплица. Кухня – светлая, с занавесками в мелкий цветочек, которые я сшила сама на старой машинке. Второй этаж – спальня с большим окном, через которое видно яблоню.
Галина Петровна смотрела молча. Губы чуть приоткрылись. Я видела, как у нее в глазах что-то изменилось. Не радость за сына. Нет. Что-то другое. Расчетливое.
– Ну ничего себе, – наконец сказала она. – Это же совсем другой дом. Я бы не узнала.
– Родик, какие вы молодцы! – Лариса подскочила, чуть не вырвала телефон из рук брата. – Это что, второй этаж? А ванная? Покажи ванную! А это что, теплица? А беседку делать будете?
Родион показывал. Лариса ахала, охала, восхищалась каждым снимком. А я сидела рядом и смотрела на нее. На ее крупные серьги, на пестрое платье, на суетливые руки с ярким маникюром. Два года назад она взяла деньги и даже не оглянулась. Уехала к морю, выкладывала фотографии с коктейлями. Ни разу не спросила, как мы справляемся с кредитом. А теперь – «какие вы молодцы».
– Свозите нас посмотреть, – вдруг попросила Галина Петровна.
Родион посмотрел на меня. Я пожала плечами. Почему нет? Пусть увидят. Хотя, признаться, идея мне не осень понравилась. Свекровь больше тридцати лет в дом не тянула, а ту на, здрасьте, свозите ее.
Через неделю мы поехали. Зима, снег, дом стоял тихий и холодный. Но даже зимой было видно, сколько работы сделано. Расчищенный участок, аккуратный забор, ровные дорожки.
Галина Петровна ходила по комнатам медленно. Трогала стены ладонью. Заглядывала в каждый угол. Открывала дверцы шкафов. Поднялась на второй этаж, постояла у окна, посмотрела на яблоню внизу.
– Отец бы не узнал, – сказала она тихо. И я не поняла – то ли с гордостью, то ли с сожалением. То ли «как красиво», то ли «зря продала».
Лариса тем временем уже освоилась. Присела на диван в гостиной, ноги поджала, оглядела кухню, открыла шкафчики – пустые, мы посуду увезли на зиму.
– Слушай, тут же можно летом жить! – сказала она брату так, будто эта мысль только что пришла ей в голову. – Кирюшке тут понравилось бы. Воздух, природа. Речка рядом?
– Пруд, – поправил Родион. – Речка дальше, километра три.
– Ну пруд! Какая разница! Купаться же можно. Тут классно!
Я уже тогда почувствовала, куда это ведет. Как будто холодок прошел по затылку.
***
Свекровь позвонила через неделю. Не мне – Родиону. Но он включил громкую связь, потому что чинил кран и руки были мокрые.
– Родик, я тут подумала, – голос Галины Петровны звучал решительно. – Я была неправа, когда продала дачу. Да и откуда я знала, что дом еще вполне себе крепкий, а участок, если его привести в порядок – вполне себе ничего. В общем, вы молодцы, что сделали ремонт. Лорик тоже в полном восторге от дачи. В общем, вы, детки, молодцы! Мы даже с дочей и внуком решили в этом году не ехать на море, а на все три месяца переехать переехать на дачу! – торжественно завершила она свой монолог.
Уж не знаю, какой реакции она ждала от Родика, но явно не той, что последовала.
– Мам, я поговорю с Полиной и перезвоню, – сообщил он наконец.
– А что тут говорить? – удивилась свекровь. – Дом большой, места хватит. Второй этаж целый пустует же. Лариска с Кирюшей наверху, я внизу в маленькой комнате. Вы к себе в спальню. Все поместимся.
Она уже все распланировала. Кто где будет спать. В нашем доме. Без нашего разрешения.
– Я перезвоню, – повторил Родион и нажал отбой.
Мы сели на кухне друг напротив друга. Я молчала. Он молчал. За стеной соседи включили музыку – глухой бас пробивался сквозь тонкие стены нашей съемной квартиры. И я подумала: вот ради чего мы все это делали. Чтобы было свое место. Тихое. Наше. А теперь свекровь хочет забрать и это.
– Нет, – сказала я.
Родион кивнул. Просто кивнул. Ни вопросов, ни уговоров.
– У меня на это лето свои планы, – продолжила я. – Я хочу посадить цветы вдоль забора. Хочу достроить беседку, мы же зимой материалы закупили. Хочу провести лето спокойно, без чужих людей в доме. Отдохнуть после учебного года – у меня двадцать три ребенка в группе, я к июню выжата как лимон. И точно не хочу три месяца жить под одной крышей со свекровью и золовкой.
Родион потер переносицу:
– Ага, – согласился муж, - мама будет указывать, как что делать. Лариса будет жаловаться на комаров и требовать кондиционер. Кирюшка будет бегать по грядкам.
Родион перезвонил сразу, как только мы приняли окончательное решение.
– Мам, мы обсудили. Ты знаешь, не получится приехать к нам на дачу, – он сделал упор на сочетание «к нам».
Тишина в трубке. Секунда. Две. Три. Я считала.
– Как это – не получится? – голос Галины Петровны стал другим. Тонким. Острым. – Вы что, не пускаете меня на дачу?
– Мам, это наша дача. Мы ее купили. Заплатили полную цену. Оформили на себя. Ты к ней не имеешь уже никакого отношения.
– Как это не имею? На нашу дачу не пускаете? – повторила она, и я услышала, как задрожал ее голос. Не от слез – от злости. – Это же отцовская дача! Мой свекор, дед твой, своими руками строил! Каждый гвоздочек заколачивал своими руками, а ты вот так?
– Дед строил, ты продала, мы купили, – Родион говорил спокойно. – Документы на наше имя. Мы платим за нее каждый месяц. Это наш дом, мам.
– Родион! Ты мне это серьезно говоришь?!
– Серьезно. Когда мы захотим вас пригласить – мы пригласим. Но жить на даче все лето – нет. Этого не будет.
Галина Петровна бросила трубку. А через десять минут позвонила Лариса.
Я взяла сама. Родион стоял рядом, скрестив руки на груди.
– Полина, вы что там с ума сошли? – Лариса даже не поздоровалась. Голос звенел от злости, высокий, резкий – прямо как у матери. – Мама рыдает! Вы мать родную на дачу не пускаете!
– Мы никого никуда не «не пускаем», – ответила я. – Мы не готовы принимать гостей на все лето. Это разные вещи.
– Гостей? Мы – гости?! Это семейная дача!
– Лариса, это наша дача. Мы ее выкупили. У вас с мамой. За деньги. В кредит, который до сих пор платим.
– Ой, началось! Деньги, деньги! Вечно вы со своими деньгами! Вам же дом достался! Кирпичный, двухэтажный! А нам что – копейки!
– Копейки? Мы заплатили рыночную цену. До копейки. Ты на эти деньги к морю ездила, если помнишь.
Тишина. Секунда. Две.
– Знаешь что, Полина? – голос Ларисы стал ледяным. – Ты мужика, моего брата, под каблук засунула. Для него теперь какая-то баба важнее родной матери и сестры. Папа бы такого не одобрил!
Я почувствовала, как поднялась волна внутри. Но сдержалась. Я привыкла сдерживаться – двадцать три ребенка каждый день, и каждый день кто-то что-то не поделил. Терпению меня жизнь научила.
Она еще покричала и бросила трубку.
Родион подошел и обнял меня. Крепко. Молча. Я прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За то, что не стал меня переубеждать. За то, что не сказал «ну может, пустим на пару недель».
Он отстранился, посмотрел мне в глаза:
– Полин, я помню, как ты мозоли заклеивала пластырем и шла копать дальше. Помню, как ты красила стены до часа ночи, потому что утром краска лучше сохнет. Как обои клеила, стоя на табуретке, потому что стремянка была у меня на втором этаже. Этот дом – наш. И мамины обиды этого не изменят.
***
Галина Петровна сдалась не сразу. Позвонила Родиону еще дважды. В первый раз – с укорами: мол, ты мать бросил, забыл, кто тебя вырастил, кто ночей не спал. Во второй – с жалостью: давление скачет, ей бы на природу, врач рекомендовал свежий воздух. Родион оба раза ответил одинаково: приедешь в гости, когда позовем, но жить все лето – нет.
Лариса пошла другим путем. Написала длинное сообщение в мессенджере. Родион пересказал суть: «Ты подкаблучник, для тебя жена важнее семьи, мама из-за тебя болеет. Чтобы сказал папа?»
Родион прочитал сообщение, отложил телефон и сказал:
– Отец как раз понял бы.
Я промолчала. Иногда молчание – и есть поддержка.
Прошел март. Апрель. Свекровь перестала звонить. Лариса тоже замолкла. На майские мы поехали на дачу – открывать сезон. Я привезла рассаду помидоров, семена укропа, петрушки, базилика. Родион взялся за беседку – всю зиму мы откладывали на материалы, и теперь у нас были доски, брус и пакет саморезов размером с подушку.
И вот я стояла на крыльце. Утро. Тишина – только птицы и где-то далеко собака лаяла. Солнце поднималось над забором, длинные тени ложились на дорожки. Яблоня зацвела – мелкие белые цветки, чуть розоватые по краям. Я стояла и смотрела на это, и в груди было так тепло, что хотелось плакать. От счастья. От усталости. От того, что мы это сделали.
Я вспомнила, как два года назад стояла на этом же месте. Ступеньки тогда были гнилые, участок – непролазные заросли, в доме пахло сыростью и заброшенностью. И свекровь говорила: «Покупай, если нужно. А иначе продам».
Знаете что? Я рада, что мы заплатили. Рада, что этот дом нам не подарили. Потому что если бы Галина Петровна отдала его просто так – она считала бы, что имеет на него полное право. И Лариса считала бы. Каждое лето они приезжали бы как хозяйки. Раскладывали бы вещи по нашим шкафам. Указывали бы, где что сажать, какие обои клеить, какой цвет стен выбрать. И мы бы не имели права возразить – ведь нам же «отдали».
А так – документы на наше имя. Кредит – наш. Ремонт – наш. Каждый гвоздь, каждая доска, каждый куст – наши. И решения тоже наши. Мы за