Духота была особенной. Не той, июльской, что плавит асфальт за окном и делает воздух в комнате густым, как кисель. Духотой, которая наваливается на грудь тяжелым грузом, когда сидишь перед монитором шестой час подряд. Цифры в ведомостях начинают плыть и складываться в насмешливые рожицы.
Я сидела в старом кожаном кресле, которое мы купили еще на заре нашей семейной жизни, когда Артём только открывал свой первый маленький бизнес.
Я свято верила, что мы построим всё сами, с нуля, и обязательно будем счастливы. Кресло давно просилось на свалку: коричневая кожа на подлокотниках стерлась до белых проплешин, пружины внутри предательски скрипели при каждом моем движении, а правое колесико постоянно заедало. Но выбросить его было невозможно — как часть нашей общей истории, как память о тех временах, когда мы могли позволить себе только такое кресло и радовались ему, как дети.
Я тупо глядела в монитор, где передо мной плясали столбцы цифр отчетности для третьей компании, которую я вела.
Глаза слезились от напряжения, в висках пульсировала тупая боль, отдающая куда-то в затылок. В комнате душно, хотя стоял уже апрель, и за окном барабанил дождь, перемешанный с мокрым снегом.
Кондиционер мы так и не поставили. Артём всё обещал, но руки доходили только до покупки нового чехла на его любимый автомобиль, до очередной шумоизоляции или замены дисков. На мои же просьбы о кондиционере он только отмахивался: «Перебьешься, не барыня, в конце концов, можешь форточку открыть».
И тут, в этом душном полусне, в моём ухе тонко и настырно запищал сигнал входящего вызова. Звук был таким неожиданным и резким, что я вздрогнула всем телом, чуть не опрокинув чашку с остывшим кофе, стоявшую на краю стола.
Я машинально схватилась за ухо. В нём, как заноза, сидел крошечный наушник-гарнитура. Артём вечно терял свои. Позавчера, уходя на пробежку, стянул мои, сунув их в уши, даже не спросив разрешения. Видимо, сегодня утром, второпях, он просто выложил их на мою клавиатуру, забыв отключить от своего телефона. А телефон его, эта умная игрушка, продолжал транслировать звук прямо мне в голову.
Сначала я хотела вытащить наушник и выбросить его в ящик стола, подальше от этого назойливого писка. Но палец замер на полпути. Писк повторился. Это был не мой звонок. Это был его звонок. Сигнал, который я когда-то сама поставила ему на беззвучный режим, чтобы ночью нас не будили, но оставила вибрацию на важные контакты. Я переслушивала чужие сообщения.
В ухе раздался щелчок соединения, и я провалилась в ледяную пропасть.
— Устал, зай! — промурлыкал в динамике незнакомый, омерзительно-игривый, тягучий, как патока, голос. — Представляешь, этот твой Пётр Семёныч опять со своим отчётом привязался... Я уже валюсь с ног. Весь день на ногах, каблуки стерла, пока по этому твоему объекту моталась.
Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, крупной, неровной дрожью, готовое выпрыгнуть наружу. Я слышала дыхание Артёма в трубке. Он молчал секунду, другую, а потом ответил, и голос его, родной, знакомый до каждой интонации, до каждой хрипотцы, сейчас звучал чуждо, вкрадчиво, с какой-то новой, незнакомой мне бархатистостью:
— Привет, моя хорошая. Я тоже как выжатый лимон. Весь день на объекте мотался, пробки эти московские... Пока доехал, пока туда-сюда. Ты бы видела, что там творится. Как представлю, что завтра опять на работу — сил нет.
— Это твои хотелки, — капризно протянула она. — Зачем ты меня потащил в этот отель на выезде? Там пробки, люди, духота. Кондиционер еле работал, и полотенца эти махровые — фу, старые совсем, серые какие-то. Я такие в руки брать брезгую. И этот твой Петрович... вечно он звонит не вовремя.
— Но ты же любишь, когда я тебя дёргаю, — плотоядно, с хрипотцой, протянул Артём, и от этого его тона меня передёрнуло так, будто по коже провели наждачной бумагой. — Помнишь, как в прошлый раз было? Ты же сама потом говорила, что такого давно не испытывала.
— Люблю, — мурлыкнула она, и в голосе её послышалась довольная, сытая кошачья интонация. — Завтра же суббота. Останься у меня. Скажи своей... ну, этой, что срочный вызов на объект. Авария какая-нибудь серьёзная, трубу прорвало, например. Она же у тебя дурочка. Поверит во всё. Она вообще хоть что-нибудь понимает в твоей работе?
В ухе зашумело. Холодный пот побежал по спине. Слово "дурочка" ударило меня под дых, лишив воздуха, выбив лёгкие одним точным ударом. Я замерла, вцепившись в подлокотники кресла так, что ногти, казалось, проткнули старую кожу до самого поролона. Значит, я у него дурочка. Значит, я та, кому можно говорить про аварии на объектах, про срочные вызовы, про трубы, которые прорвало, пока он... пока он с ней в отеле тратит наши деньги, которые я считаю ночами.
Я лихорадочно, как сумасшедшая, перебирала в голове всех девушек, женщин, знакомых, сослуживиц, случайных попутчиц. Чей это мог быть голос? Тот низкий, с хрипотцой, с этими дурацкими зай и манерой растягивать гласные, будто она играет в каком-то дешёвом сериале. Из его офиса? Секретарша Леночка? Нет, у той голос звонкий, как колокольчик, и смех заливистый, а тут грудной, прокуренный, с ленцой. С курсов английского, куда он ходил полгода и бросил, сказав, что преподавательница старая и неинтересная? С той шумной компании на дне рождения его партнёра, где было много накрашенных, громко смеющихся женщин, которые пили шампанское и кокетничали напропалую?
Руки мои тряслись так, что клавиатура под пальцами ходила ходуном, клавиши стучали друг о друга, издавая жалобный, дребезжащий звук. Но я не могла остановиться.
Я заставила себя слушать дальше, вцепившись зубами в нижнюю губу, до металлического привкуса крови во рту, до солёной влаги на языке.
— Не могу, солнце, — заныл он в записи, и это нытьё, эти жалобные, просительные интонации были мне так знакомы! Именно так он просил меня сварить ему кофе среди ночи, когда я валилась с ног от усталости после шестнадцатичасового рабочего дня, или купить новый дорогой галстук, когда у нас не хватало денег на коммуналку и мне приходилось занимать у подруг до зарплаты. — Она же волноваться будет. Звонить начнёт каждые полчаса, если меня нет. У неё это пунктик такой — контроль. Всё время дёргает, проверяет.
— Ну и пусть звонит, — фыркнула Алина. — Не бери трубку. Потом скажешь, что был занят, на объекте шумно, не слышал. Или вообще заблокируй её на эти выходные. Что она тебе, мамочка, что ли? Ты взрослый мужчина или где?
— Она же как курица над яйцом трясётся, — продолжал ныть Артём, и в его голосе послышались нотки раздражения, которые я раньше принимала за усталость, за стресс, за сложности на работе. — Вечно с этими своими вопросами: Ты покушал?, Ты надел шарф?, Ты не устал?. Думает, если я без её заботы останусь, сразу пропаду. А мне это уже вот где сидит, — он, наверное, постучал себя по горлу, я прямо услышала этот глухой звук.
— Да брось ты её! — почти выкрикнула Алина, и в её голосе зазвенело торжество, какая-то хищная, злая радость. — Она только зёрнышки клюёт с твоей зарплаты. Ты же сам говорил. Она не работает толком. Сидит на шее у тебя. Дома сидит, в четырёх стенах, ничего не видит, ничего не знает, кроме своих дурацких отчётов. Ей лишь бы ты принёс мамонта в пещеру, а она его там разделает и съест. Никакой жизни, никаких интересов. Серая мышь. С такой и поговорить не о чем.
Вот тут меня пробило на холодный пот, который покатился по лбу. Ледяные иголки впились в затылок, в ладони, в подошвы ног. "Я не работаю? Да я веду бухгалтерию трёх компаний! С утра до ночи, пока ты в офисе кофе пьёшь с этой своей Леночкой и обсуждаешь футбол, я сижу здесь, в этой душной комнате, свожу дебет с кредитом, считаю твои налоги, твои долги, твои ничтожные прибыли, которые ты тратишь неизвестно на что. Я ищу лазейки в законодательстве, чтобы ты платил меньше, я проверяю каждую цифру, чтобы тебя не оштрафовали, я коплю на нашу старость, на ремонт, на ту самую квартиру у моря, которую мы так и не добрали. Я сижу на шее? Да без моей бухгалтерии твой бизнес давно бы развалился, ты бы прогорел на первой же налоговой проверке!"
— Ладно, не злись, — промотал запись Артём, и в его голосе зазвучали примирительные, ласковые, вкрадчивые нотки, от которых меня сейчас тошнило, подкатывало к горлу. — Потерпи немного. Я всё решил. Осталось совсем чуть-чуть.
— Что решил? — в голосе Алины вспыхнул жадный, нетерпеливый интерес, который она даже не пыталась скрыть. Я прямо увидела, как у неё загорелись глаза, как она подалась вперёд, придвинулась к нему ближе.
— Квартиру продам. Нашу двушку. Скажу ей, что денег нет, бизнес трещит по швам, надо срочно съезжать, чтобы не копить долги за коммуналку и кредиты. К её матери, в эту дыру за городом. Она же у меня доверчивая, как ребёнок. Поверит. Скажу, что так надо, что это временно, на полгода максимум, пока дела не наладятся. Она у меня сердобольная, всегда готова помочь. Тем более мать — это святое.
— А машину? — спросила Алина, и я прямо-таки услышала, как у неё перехватило дыхание от предвкушения. — Твою новую машину, которую вы в прошлом году брали? Эту красивую, чёрную?
— Машину оформлю на себя, — в голосе Артёма зазвучали деловые, стальные, холодные нотки, которых я в нём никогда не слышала. Это был голос хищника, почуявшего добычу, голос чужого, опасного человека. — У меня есть знакомый в ГАИ, Петрович, мы с ним в одной секции по самбо занимались ещё в институте. Оформим задним числом, заднюю продажу, как будто я её давно продал, ещё полгода назад, а она просто ездила по доверенности. Документы я подготовлю. А она... — он сделал паузу, и я физически ощутила, как он пожимает плечами, равнодушно, холодно, — а она пусть валит в свою дыру. Ей там самое место. Среди кур и грядок. Там её уровень. Она же сама оттуда, из этой глуши. Там и останется. Ей же только огород подавай да рассаду. А в городе с её запросами делать нечего.
Я отключила запись. Била нервная дрожь. Трясла мелко, противно, как в лихорадке, как при сильном ознобе. Я тупо смотрела в стену, на которой висела наша свадебная фотография в деревянной рамке, где мы смеялись, молодые, красивые, счастливые, полные надежд и планов.
Фотография эта, такая родная и знакомая, показалась мне сейчас чужой, насмешливой, издевательской, декорацией к чужой жизни. Предательство хлестало через край, заливало комнату, не давало дышать, душило, как удавка.
Я встала. Ноги ватные, не слушались, подкашивались в коленях. Я налила себе стакан ледяной воды из графина. Вода обожгла горло, зубы заломило от холода, но не остудила бешенство, которое закипало в груди, в животе, в каждой клеточке тела.
Я выпила залпом, до дна, поставила стакан на место, чуть не разбив его, и подошла к зеркалу в прихожей.
Из зеркала на меня смотрела женщина. Сорок лет. Тонкие морщинки в уголках глаз, которые появляются, если много смеяться или много плакать. Волосы убраны в небрежный пучок на затылке, выбившиеся пряди падают на лоб и шею. На плечах — старенькая, вылинявшая футболка Артёма, в которой я люблю спать, потому что она мягкая и пахнет домом. Но глаза... глаза были злые. И живые. В них не было ни капли той дурочки, которой он меня описал, ни капли той доверчивой овечки, которую можно обмануть сказками про прорванные трубы. В них горел холодный, расчётливый, опасный огонь.
— Не дыра, — сказала я своему отражению, чётко выговаривая каждое слово, вдалбливая его в стекло. — Не дыра, а дом моей матери. Дом, где я выросла. И ничего плохого в этом нет. Там чисто, там свежий воздух, там люди живут, а не выживают.
— И не курица! — добавила я громче, и в этот момент щёлкнул замок во входной двери.
Звук этот, всегда такой мирный, уютный и долгожданный, сейчас резанул по нервам, как лезвием бритвы, как осколком стекла. Моя рука машинально потянулась к уху, я вынула наушник и сунула его в карман своих домашних шорт. В прихожей раздался его бодрый, родной, любимый когда-то голос. Тот самый, которым он минуту назад планировал мою судьбу, сидя в чужой постели.
— Зай, я дома! — крикнул Артём, и я услышала, как его ключи с грохотом, с металлическим звоном приземлились на тумбочку, как он скинул ботинки, даже не поставив их ровно. — Зверски хочу жрать! Аж зубы сводит! Что на ужин, моя хорошая? Надеюсь, что-то стоящее, а не эти твои диетические салатики.
Я стояла перед зеркалом, глядя на дверь, за которой стоял он. Стоял в двух шагах от меня и ждал ужина, ждал своей дурочки, которая накормит его, обслужит, выслушает его жалобы и пойдёт спать, пока он будет строить планы, как вышвырнуть её вон, как пса, как надоевшую вещь.
Я глубоко вздохнула, одёрнула футболку, поправила волосы и вышла в прихожую. Артём стоял, разминая шею, и улыбался мне той самой улыбкой, от которой у меня когда-то таяло сердце, от которой подкашивались колени, от которой я была готова на всё. Сейчас я видела в этой улыбке только фальшь, только игру, только расчёт.
— Привет, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, спокойно, даже буднично. — Ужин на плите. Рагу с овощами и мясом. Я сейчас разогрею. Садись пока.
— О! Любимое! — он чмокнул меня в щеку, даже не взглянув в глаза, даже не задержав взгляда, и прошлёпал на кухню в своих носках. — Слушай, такая фигня на работе... Этот Пётр Семёныч совсем офонарел, отчёт требует, которого не было, который я ему уже два раза отправлял. Представляешь, нашёл у меня ошибку какую-то, копается, как крот. Уволюсь к чёртовой матери, если так дальше пойдёт.
Я шла за ним, смотрела на его широкую спину, на его любимые домашние треники с вытянутыми коленками, на то, как он по-хозяйски открывает холодильник, достаёт бутылку пива, на то, как он садится за стол, развалившись на стуле, и чувствовала внутри себя странное, незнакомое спокойствие. Спокойствие перед бурей. Или после неё. Я уже не знала.
На кухне пахло чесноком и тмином, жареным луком и мясом. Я поставила тяжёлую сковороду на плиту, включила газ, и синее пламя с тихим шипением охватило дно.
Артём уселся за стол, нетерпеливо барабаня пальцами по клеёнке в клеточку, которую я постелила ещё год назад и никак не могла поменять — всё руки не доходили.
— Устал ужасно, — пожаловался он, потирая переносицу и зажмурившись. — Глаза болят от этого компьютера. Завтра суббота, может, высплюсь наконец-то, отосплюсь за всю неделю.
— А планы на завтра есть? — спросила я, помешивая рагу деревянной лопаткой, следя, как пузырится густой коричневый соус, как плавают в нём кусочки моркови и картофеля. Голос мой был ровным, как натянутая струна.
— Да нет вроде, — он зевнул, прикрыв рот ладонью, широко, по-звериному. — Может, к ребятам в гараж заеду, помочь с движком Серёге. У него там какие-то проблемы с карбюратором. А что? Ты хотела куда-то сходить?
— Да нет, ничего, — я наложила ему полную тарелку, с горкой, поставила перед ним, положила ложку, вилку, кусок хлеба. — Ешь давай, остынет.
Он с аппетитом, почти с жадностью, набросился на еду, а я села напротив, налила себе чаю из заварника. Смотрела, как он жуёт, как двигаются его челюсти, как хрустит корочка свежего хлеба, как на лбу выступает мелкая испарина от горячего. Раньше я любила смотреть, как он ест. Раньше я думала, что в этом есть что-то домашнее, уютное, настоящее, интимное. Теперь я видела только чужого человека, который с аппетитом уплетает мою стряпню, чтобы набраться сил для новой лжи, для новой подлости.
— А ты чего не ешь? — спросил он, поднимая на меня глаза, жуя и глотая. — Совсем не голодная?
— Не хочется что-то, — я отхлебнула горячий чай, обжигая губы. — Артём, а помнишь, как мы мечтали о квартире у моря? В Геленджике, например, или в Сочи?
— Чего? — он поперхнулся, закашлялся, застучал себя кулаком по груди. — С чего это вдруг такие воспоминания?
— Да так, — я пожала плечами, глядя в окно на мокрые ветки тополя за стеклом. — Вспомнилось. Ты говорил, вот разбогатеем, купим домик у моря, будем встречать рассветы, пить кофе на веранде, слушать прибой. Ещё когда Сонька маленькая была, мы с ней на море ездили, и ты сказал, что это наш будущий дом.
— А, — он отмахнулся, прожевал и запил пивом. — Это когда было-то. Лет десять назад. Сейчас другие заботы, другие цели. Ипотеку надо тянуть, бизнес этот... Не до жиру, быть бы живу. Рассветы им, понимаешь. Ты бы лучше подумала, как нам кредит погасить.
— А до чего? — спросила я тихо, почти шёпотом. — До чего нам сейчас дело, Артём?
Он посмотрел на меня с недоумением, даже с лёгким раздражением, нахмурил брови.
— Ты чего сегодня какая-то странная? Ненормальная какая-то? Спала плохо, что ли? Компьютер опять всю ночь гудел, мешал? Выключила бы на ночь, электричество зря жжёшь, да и спать спокойнее. Вредно же спать под этот гул, учёные говорят.
— Выключу, — кивнула я, отводя взгляд. — Слушай, а как там твой знакомый из ГАИ, Петрович? Вы с ним всё ещё общаетесь, дружите?
Ложка замерла на полпути ко рту Артёма. Он замер на секунду, потом медленно, очень медленно опустил её обратно в тарелку.
— Петрович? — переспросил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу, настороженность, тень испуга. — А с чего ты... Ну да, общаемся иногда, созваниваемся по праздникам. А что?
— Да так, — я улыбнулась, встала и убрала свою чашку в раковину, повернувшись к нему спиной, чтобы он не видел моего лица. — Вспомнила, как ты мне рассказывал, что он тебе помог с документами на машину когда-то, когда мы покупали. Полезный, наверное, человек. С такими связями в наше время хорошо дружить.
— Ну, бывает, — Артём отодвинул тарелку, аппетит у него явно пропал, он даже кусок недоел. — Ты это... я пойду в душ, что ли. Устал, кости ломит. Вода горячая ещё есть?
— Есть, — ответила я, не оборачиваясь. — Иди. Я тут приберусь и тоже лягу.
Он вышел из кухни, и я слышала, как он идёт по коридору, как открывается дверь в ванную, как шумит вода, как он что-то напевает себе под нос. А я стояла у раковины, глядя на свои руки в мыльной пене, на обручальное кольцо, которое тускло поблёскивало на пальце, и думала. Думала о том, что у меня есть ровно столько времени, сколько нужно, чтобы принять душ и лечь спать. А потом наступит утро. Суббота. День, который он планирует провести не со мной.
Ночью я не спала. Лежала на своей половине кровати, на своей подушке, смотрела в потолок, на котором играли тени от проезжающих машин, и слушала его дыхание.
Он спал крепко, без снов, повернувшись ко мне спиной, подложив руку под подушку. Ровное, спокойное, сытое дыхание человека, у которого всё идёт по плану. В его телефоне, который он по привычке положил на тумбочку с моей стороны, чтобы утром сразу взять, тихо вибрировало уведомление. Я протянула руку, взяла телефон. Экран вспыхнул, высветив сообщение от контакта Серёга с тренажёрки: Спокойной ночи, зай. Завтра жду. Не опаздывай. Целую, люблю.
Я усмехнулась в темноте, положила телефон на место и закрыла глаза. Имя в контактах было смешным, детским, наивным, но я-то теперь знала, кто скрывается за этим Серёгой. Машину он оформляет, квартиру продаёт. А сам даже контакт нормально сохранить не может, боится. Трус. Жалкий, ничтожный трус.
Утром субботы всё было как обычно, как в сотне других суббот. Артём долго возился на кухне, пил кофе, листал новости в телефоне, посмеивался чему-то, громко разговаривал по телефону с кем-то из друзей, обсуждая футбол.
Я делала вид, что сплю, пока не хлопнула входная дверь. Я лежала, считая удары сердца. Раз, два, три, четыре... На счёте пятьдесят семь я услышала, как завёлся его двигатель, как машина отъехала от подъезда. Тогда я встала.
Душ привёл меня в чувство, смыл остатки сна и оцепенения. Я оделась в джинсы и свитер. Наскоро позавтракала овсянкой и села за компьютер. Наушник, который я вынула вчера из уха, всё ещё лежал в кармане шорт. Я достала его, покрутила в пальцах, потом подключила к своему телефону. Запись никуда не делась. Она была здесь, вещественное доказательство, голос из преисподней. Я переслушала её снова.
Спокойно, внимательно, как финансовый отчёт, выискивая детали, даты, имена, намёки, которые могли пригодиться.
Потом я открыла браузер.
Первым делом я нашла официальный сайт ГАИ, где можно было проверить историю регистрации автомобиля по государственному номеру и VIN-коду. Вбила данные нашей машины, которые помнила наизусть. Через минуту я уже знала, что официально машина до сих пор числится за мной, как и было оформлено при покупке. Но в системе висела какая-то странная пометка о якобы поданном заявлении на перерегистрацию, датированная двумя неделями ранее. Видимо, Петрович уже начал работать, запустил процесс, но не закончил, или ждал отмашки. Или денег.
Потом я зашла в наш общий банк, в личный кабинет. Пароль я знала. Артём был настолько ленив и самоуверен, что пользовался одним и тем же паролем везде: дата рождения его матери, и когда-то давно, года три назад. Я случайно подглядела его, когда он вводил на моём ноутбуке, но никогда не пользовалась.
Ни разу. До сегодняшнего дня. Я ввела логин, пароль, и передо мной открылась вся его финансовая жизнь.
Я просмотрела выписки по его картам за последние полгода. Регулярные списания в ресторанах, в бутиках, в отелях на выезде из города. Суммы были не огромные, но регулярные, еженедельные. Траты на бизнес-ланчи в ресторанах, где бизнес-ланч стоит как ужин на двоих в приличном месте. Покупки в ювелирном магазине.
Две с половиной недели назад, триста тысяч рублей. И несколько переводов на некую карту, оформленную на имя Алины Сергеевны В.
Алина. Теперь у меня было её имя. И отчество. И фамилия, которую можно найти. Я открыла социальные сети.
Ту, где больше всего фотографий. Найти её оказалось проще простого. Открытый профиль, море фотографий, никаких запретов. Молодая, лет двадцати семи, не больше, наверное.
Яркая блондинка с накачанными, надутыми губами, похожими на резиновую уточку, и длинными наращёнными ресницами, с идеальным маникюром и дорогой сумкой через плечо. На фотографиях она была везде: в кафе, в машине — в НАШЕЙ машине.
Я узнала салон по чехлам и подвеске-ароматизатору, который я же и покупала, — на фоне моря, нашего моря, куда мы с Артёмом мечтали поехать вдвоём, и на фоне того самого отеля на выезде, про который она жаловалась на духоту.
Подпись под одним из фото: С любимым человеком даже в глуши рай!. На фото она стояла одна.
А перевела деньги на свои счета и заблокировала документы на машину, чтобы муж не переоформил её. Теперь осталось подать заявление на развод. Всё,
Пусть едет со своей Заей к морю.