Продолжение воспоминаний

Прилагаю свой портре-шарж, написанный родителе одного из учеников нашей школы, в которой я работал учителем труда и ночным сторожем.

Детские и недетские воспоминания

Воспоминания о моей маме Наталии Алексеевне Лебедевой

Спасибо моей сестре Наташе за напоминание о том, что сегодня 10 июля 2020 года исполняется 100 лет нашей маме!

Первое воспоминание, совсем первое событие, которое я помню о своей жизни. Сначала разъяснение, которое я получил позже от взрослых. Дедушка и бабушка по прибытии в село Табынск Гафурийского района Уфимской области сначала получили возможность поселиться в бревенчатой избушке-развалюшке, в которой никто не жил. Мама сообщила бабушке, что забеременела, в ответ бабушка категорически потребовала: «Приезжай, родишь, потом поедешь дальше учиться!».

Приехала моя мама, родила меня и год жила там со своими родителями, выкармливая меня и мою молочную сестру Шеину, имени не знаю, её не помню, в дальнейшем с нею общения не имел, знал только её старшего брата Ваню.

По весне 1947 года, когда мне исполнился год, мама промазала «русскую печь» в домике глиной и побелила, после чего печь она расписала «жарптицами». Вот этих жарптиц на белой печи я помню. Помню также, что выражались неумеренные восторги какими-то женщинами. При этом образа мамы, как таковой, я не помню.

Дальше информация для справки опять из более поздних сообщений взрослых. Мы получили возможность перебраться в другой дом, который тоже требовал ремонта. Мне было года примерно три, и это я частично помню, так как я «принимал активное участие», путаясь у всех под ногами. Домик соседские мужики подняли, «подважили», и заменили старые столбы-сваи на новые дубовые, а потом на них опустили. Вокруг сделали «завалинку» с двумя маленькими окошечками для проветривания подпола.

Вскоре после этого появилась мама (потом я узнал, что она привезла знакомиться со своими родителями моего приёмного отца Бориса Борисовича Крутикова) с «папой-Борей». Деятельности мамы я сосем не помню, видимо помогала бабушке. А вот папа развил бурную деятельность. Привёз откуда-то много хорошей фанеры, оббил весь домик снаружи, на чердаке сделал комнату, сделал наличники на окнах, лестницу-крыльцо из «сеней» в избу, весь домик покрасил синей краской, а наличники белой.

Потом он купил и отремонтировал лодку-шлюпку у одного из соседей, и мы с ним и мамой в ней «ходили» ловить рыбу. Он вообще был любителем рыбалки. Они с мамой на недельку уплыли от нас и жили на сеновале в домике бакенщика.

Папа был художником и много рисовал. Мама ему позировала, в том числе с ружьём в руках. Эти рисунки, как мне кажется, должны были сохраниться. У бабушки хранились колода карт и кривой нож для вырезания ложек. Уже совсем маленьким я знал, что, когда мама покинула блокадный Ленинград и приехала к своему отцу в «высылку», она там занялась вырезанием ложек.

А потом она придумала делать игральные карты. Дед достал хороший упаковочный картон, мама вырезала все карты на липовых дощечках и начала печатать. У местного населения карты имели большой спрос. Ещё она придумала рисовать вместо запрещенных икон свой автопортрет с ребёнком на руках. Так она зарабатывала в Богучарском районе, месте дедушкиной высылки, вплоть до окончания войны себе на хлеб насущный.

У нас на стенке возле угла висела небольшая картина маслом, на которой мама меня держала на правой руке. Тогда я обратил на эту картину внимание, так как говорилось, что это мамин автопортрет. Соседи, почти все из донских казаков, крестились и слегка кланялись образу, входя в дом. В доме главного инженера не должно было быть иконы, поэтому неоднократно говорилось, что «дочка нарисовала свой автопортрет с Лёшей на руках».

Позже мама рассказывала, что в блокадном Ленинграде работала (не помню точно медсестрой или нянечкой) в госпитале, как связала брату шерстяные носки и отнесла ему на фронт к Пулковской обсерватории. Она до конца жизни не могла есть мясное желе «холодец», так как во время войны, когда очень хотелось есть, на какой-то праздник решилась и поменяла золотое кольцо на кусок холодца, а потом, когда ела, обнаружила в нём человеческий ноготь, и её долго рвало.

Она рассказывала, что «последним караваном» перед ледоставом (в 1943 году?) перед прорывом блокады её отравили «на большую землю». Караван состоял из трёх тягачей-буксиров с баржами. Она была в средней сцепке. Не помню, толи артиллерия, толи самолёты, потопили переднюю и заднюю сцепки, а они остались живы. Добралась до Москвы и зашла к подруге своей мамы, моей бабушки, и её дочери Марише, с которыми она была тоже знакома. Оттуда добралась до дедушкиной высылки в Нарымском крае, и там пребывала до конца войны.

По окончании войны мама отправилась в Ленинград, намереваясь поступить в Университет. В Москве переночевала у Мариши, где познакомилась с «прелестным молодым человеком», художником Костей. Приехала в Ленинград, восстановилась в квартире, в которой ей досталась одна комната (из шести, принадлежавших прадеду), забронированная на её брата Костю, ушедшего на фронт, поступила учиться.

Потом выяснилось, что должен родиться ребенок, в качестве результата той встречи с московским Костей. Этот Костя потом мне сказал: «Она была прелестна, фигуристая, в кожаной тужурке, я никак не мог не соблазниться!».

Когда мне исполнилось 8 лет, и я кончил первый класс, обвалился купол церкви, в которой был дедушкин завод. Деда могли посадить, но не посадили. Мы поехали к маме в Ленинград. Меня, как сына, прописали без проблем. Какие-то проблемы были у дедушки с бабушкой. Точно не знаю. Дед во всяком случае искал работу, а мы с бабушкой просто жили у мамы.

Потом дед уехал в город Йошкар-Олу. Затем он написал, что мы можем к нему приехать. Мы приехали и поселились в комнате на втором этаже в общежитии. Первое лето после этого мы с бабушкой «отдыхали на даче» в марийской деревне примерно в 10 км. от собственного места жительства.

После этого рядом с общежитием достроили двухэтажный дом, и мы получили в нём однокомнатную квартиру. Город Йошкар-Ола, столица Марийской АССР, был одноэтажный, из деревянных изб, вросших по подоконники в землю.

В городе было несколько новых двухэтажных зданий: сельскохозяйственный политехникум, наша школа, три жилых дома, построенных заводом для рабочих и служащих завода, «Госужас» (здание милиции, госбезопасности, прокуратуры, на крыше которого была надпись: «Госстрах»). В нашем доме, что показательно, получили квартиры кроме заводских ещё генпрокурор республики, начальник ГАИ и зам военкома. Потом построили трёхэтажный «СОВНАРХОЗ».

После этого стало традицией: каждый год мы с бабушкой ехали в Ленинград, поселялись у мамы с папой, потом ездили вокруг Ленинграда, где-то снимали недорого комнатку на лето. На время отпуска к нам приезжали мама и папа, иногда вместе, иногда раздельно. Я с ними ходил за грибами и ягодами.

Мама в основном общалась с бабушкой, я, кроме того времени, когда я с нею ходил за грибами, уходил играть со сверстниками «в войну». Папа же всё время, когда приезжал, что-то мне рассказывал про войну, учил прятаться, ползать «по-солдатски» и так далее, кроме того мы ходили на рыбалку.

Помню, как возле самой деревни, где мы снимали комнату у станции «Сосново», мама нашла в том месте, где мы с папой уже играли «в войну», сначала гранёный штык, а потом нож-кинжал с наборной ручкой и сломанным концом лезвия. Мне было разрешено взять это себе, только никому не показывать.

От этого места мы с папой, а один раз и с мамой ездили в охотничье-рыболовную базу на реке Бурная, где можно было брать лодку. Но, когда мы были там с мамой, я в воде нашел гранату, уже безвредную, но мама решила, что там опасно, и мы туда больше не ездили, о чём я очень сожалел.

После окончания 8 класса, когда мне исполнилось 16 лет, бабушка привезла меня к маме в Ленинград, и я получил ленинградский паспорт. После этого я учился три года в 9-11 классах в «средней политехнической школе с производственным обучением», где приобрел специальности «электрика сетей до 1000 вольт» и «слесаря-инструментальщика».

Жизнь шла довольно монотонно. Я приходил домой первым, съедал в качестве позднего обеда пачку пельменей и садился за уроки, потом приходил папа и мы готовили еду на вечер, между тем приходила мама и садилась проверять тетради студентов.

Она отвлекалась на ужин и иногда радостно рассказывала что-то про студентов. Она очень много работала по совместительству, хотела заработать и хотела защитить диссертацию. Если обнаруживалось, что Борис выпил хотя бы пива или немного вина, мама начинала плакать. Потом выяснилось, что она дала зарок быть всегда доброй и никого не осуждать.

Судьба её постоянно била на эту тему. Всё время что-то случалось, на что она реагировала и что-то осуждала, а это было нарушением зарока. А с алкоголем дело было в том, что дед, в качестве антропософа, не пил совсем, и мама это с детства усвоила, что пить алкоголь не в лечебных целях нельзя. И она плакала сначала потому, что Борис не удержался, а потом потому, что она из-за этого не проверила тетради.

Много лет спустя, когда Борис уже умер, я приехал из Москвы в Ленинград, зашел к маме. После этого я должен был встретиться с друзьями и взял в магазине для встречи бутылку коньяка и бутылку испанского вина. Пришел к маме, поговорили, она приготовила еду, я достал бутылку испанского вина. Она замахала руками: «Ты что, пить нельзя! ...». – Я говорю: «Ну немного, это же испанское, а ты испанист!». Она мне: «Дедушка говорил, что нельзя совсем!». Я ей: «Но мы с дедушкой поминали вином бабушку!» (и это была правда!).

В общем, выпили немного, грамм по пятьдесят, и она мне говорит: «Вот, если бы Борис хоть раз выпил не на стороне, а со мной! Может быть я бы его и не осуждала!».

Немного о папе-Боре

Папа, Борис Борисович Крутиков, был активным, деятельным человеком с добрым чувством юмора. Если дедушка мне в раннем детстве вместо сказок рассказывал на ночь свои детские приключения, о своей работе в разных областях и о своём участии в разминировании во время Мировой войны, то папа учил меня рыбачить, собирать грибы, всяческим походным способам приготовления пищи, установке палатки и так далее, а также рассказывал о своих приключениях в молодости и во время второй мировой, «Отечественной Войны».

Например, когда его отец, Борис Александрович Крутиков, руководил прокладкой железной дороги, он, ещё совсем молодой паренек нанялся на работы на прокладке дороги и там какое-то время работал. Потом он выиграл большую сумму денег в карты. Чтобы эти деньги не проиграть или чтобы их у него не украли, он решил сбежать со стройки, закопался в песок на платформе и уехал из Казахстана. Куда он эти деньги потратил, он не говорил.

Следующий эпизод из его тогдашней жизни: он устроился на Волге грузчиком на перегрузке поваренной соли с барж, приплывавших с Каспийского моря, на железнодорожные платформы. Работа тоже была очень тяжелая и не очень хорошо оплачивалась. Сколько он там проработал, не было сказано, но описывались все подробности этой работы, способы её более удобного и лёгкого исполнения.

Он описывал, как он, я не помню, когда, в каком возрасте, попал на съёмки знаменитого фильма о Чапаеве. Он, не будучи казаком, до этого не имел практически никакого отношения к лошадям, но быстро освоил обращение с лошадью и саблей, и его взяли в качестве дублёра одного из главных героев.

Знаменитый актёр, взятый на роль, боялся скакать на лошади, да ещё при этом нужно было размахивать саблей! Поэтому актёр, сидя на лошади, которую держали под уздцы двое конюхов, лицом к камере что-то кричал, размахивая саблей, а потом снимали Бориса со спины, как герой скачет и рубит врагов революции.

Во время финской войны Борис служил армии. Он рассказывал, как он уже после финской войны служил в охране воинской части, складов. Стоя на вышке он видел, как лисы разрывают снег и грызут тела убитых наших солдат. Нельзя было стрелять, тратить патроны было нельзя. Я спросил, почему солдаты не были похоронены. Он ответил, что местность была не разминирована. Разминирование началось только летом, когда просохла земля.

Папа обучал меня ползать по-пластунски, рыть при этом окопчики и не упускать из виду окружающее, чтобы никто не подобрался сзади или сбоку.

Он родился 22 Июня. В 1941 году его должны были демобилизовать. Он уже приготовил «дембельский чемоданчик», собирался домой, когда в его день рождения началась война. Он в этот момент служил в Ленинграде телефонным связистом. В этой роли он так и прослужил в Ленинграде всю блокаду, а потом с войсками пошел на Запад. Он рассказывал о разных случаях не войне. Например. Но сначала несколько слов предыстории. У него была связь с женщиной старше его. Она была актрисой в театре. У неё был сын. Этот юноша пошел на фронт, как и многие другие, добровольцем.

Воевал он на окраине Ленинграда. Борис решил ему немного помочь, попробовать облегчить службу. И вот что он придумал. По служебным делам он бывал часто на хлебозаводе, входил туда запросто, чтобы проверять телефонную сеть. Он стал оттуда воровать свежий хлеб. Каждое своё посещение он заканчивал тем, что брал буханку хлеба, разрезал пополам и тщательно её трамбовал до такой степени, что половинки превращались в пластинки. Эти пластинки утрамбованного хлеба он прятал под гимнастёркой и выносил.

Когда у него накопилось достаточно много такого утрамбованного хлеба, он пошел к торговцам и выменял у них на хлеб кожаный плащ-реглан, какие носили работники НКВД, соответствующую фуражку, несколько бутылок водки и ещё какую-то закуску. В таком одеянии он доехал беспрепятственно до места службы сына своей подруги, поговорил с командиром роты, немного выпили, ещё осталось командирам «на потом», и парень остаток блокады сидел в штабной землянке телефонистом-адъютантом. Меня удивило, что у него ни разу не проверили документы, что один вид плаща мог вызывать такое уважение солдат и младших офицеров. Борис сказал, что ему повезло, что он не напоролся на политруков или чекистов.

Однажды, проверяя линию телефонной связи, он обнаружил, что к линии подключилось подслушивание. Тут он допустил ошибку. Нужно было сразу по другой линии сообщить и вызвать наряд. А он сам пошел по этой подключившейся линии, сматывая провод. На чердаке его прихватили вооруженные автоматами люди и отвели в квартиру в этом же доме.

Оказалось, что это работники НКВД кого-то подслушивают. Они не ограничились тем, чтобы его попугать, или объяснить ситуацию, а сразу его обвинили в шпионаже, положили на стол взрывчатку и детонаторы и ещё что-то, сказали: «Это мы отобрали у тебя, подписывай признание, что ты работаешь на немецкую разведку, что ты диверсант, засланный в Ленинград немцами, иначе начнём бить!». Ему удалось их уговорить его отпустить. Конечно, он обещал никому не говорить, что они подключались и он вообще их видел.

Ещё характерный случай из фронтовой жизни. На фронт из тыла регулярно доставляли спирт в госпитали и в воинские части. Однажды Бориса назначили в конвой-охрану автомашины с бутылями спирта. Солдаты раздобыли большой шприц с длинной иглой и фляжки. По дороге машину остановили у ручейка для перекуса. Пока на костре готовили кашу с тушенкой, двое из охранников откачивали шприцом спирт из бутылей во фляжки, а вместо него заливали в бутыли равное количество воды из родника.

Бутыли были закупорены пробками, сверху облитыми сургучом. В сургуче нагретым гвоздём делали дырочку, пробку протыкали иглой, затем откачивали несколько шприцов спирта, заливали шприцом воду и запаивали опять сургучную шапочку. И так с каждой бутылью. Спирт, особенно на фронте, был «твёрдой валютой». За него можно было многое выменять.

Когда я был ещё маленьким, папа работал в «Театре имени Ленсовета» художником-макетчиком-оформителем сцены. Работы было много. Он изготавливал макеты декораций для новых спектаклей, следил за исправным состоянием декораций и тому подобное. Он соорудил дома небольшой уголок, в котором иногда делал фрагменты макетов. Помню, как мы с ним паяли из проволоки макет «решетки летнего сада».

Для окраски или лакового покрытия он использовал свой пульверизатор, которым большинство мужчин тогда освежались одеколоном после бритья. Он где-то раздобыл моторчик и сделал на него насадки для наждачной обработки и полировки войлочными кругами с «пастой ГОЙЯ». Как-то мы из цветного оргстекла выпиливали лобзиком и потом обрабатывали напильниками довольно большие буквы для какой-то надписи на сцене.

Запомнил это потому, что все обрезки цветного оргстекла забрал себе и потом, когда учился в старших классах, делал из них наборные ручки для охотничьих ножей типа финок. Я тогда проходил практику на заводе и там доставал, из отходов старые подшипники, и полотна пил от механической ножовки. Обоймы подшипников отковывали в кузнице, потом шлифовали, закаливали и обрабатывали на точиле, наждачном круге. Это делали многие.

Делали хозяйственные ножи, ножи типа сапожных для работы, стамески – это было нормальным явлением, начальство не возражало. И некоторые, я в том числе, делали и продавали охотничьи-ножи. Их делали потихоньку – это был криминал.

Случился криминал и с папой. Он, осматривая сцену после ухода артистов после репетиции и нашел два револьвера. Их забыли сдать помрежу, оставили на сцене. Папа взял один показать мне. На следующее утро он хотел его вернуть, но побоялся, так как в театре шел обыск, приехали люди из госбезопасности, как же – пропал пистолет!!! Папа спрятал его дома в закрытом ящике письменного стола. Иногда давал его мне поиграть. Потом мама приказала мне пистолет разобрать, пошла по городу и выбросила по частям в разные мусорные контейнеры.

В какой-то момент, когда я учился в старших классах – я не заметил, когда – папа перешел работать из театра на ленинградское телевидение аж заместителем главного художника. Он несколько раз проводил меня, и я сидел в «зрителях» на спектаклях и КВНах. Один раз был на чудесном выступлении клоунов.

Когда мне было уже лет примерно двадцать, маме предложили садовый участок в «синявинских болотах» на железнодорожной станции «Михайловка», вторая остановка после Мги. Одновременно давали участки на телевидении в том же месте. Художник Виктор, с которым папа вместе работал, получил участок на той же улице по другую сторону почти напротив маминого. Был разговор, что можно взять второй участок. Но зачем?

А кто будет всё корчевать и перекапывать? И так далее. И действительно, сначала мы часто туда ездили, копали, с папой построили небольшой домик из готовых щитов-элементов. Папа с телевидения привозил старые декорации, из которых построили сарайчик. Ходили в лес по грибы. Но потом стали приезжать всё реже, а я почти перестал приезжать.

Местность была просто нашпигована военными остатками. В одном месте я увидел следы небольшого пожара. Кто-то жег костёр, загорелась сухая трава и обнажилась земля. Дальше небольшой территории песчаного холмика пожар не пошел распространяться потому, что вокруг было мокрое болото. А на этом холмике были ясно видны металлические осколки и куски оружия, перемешанные с кусками костей – сплошное месиво.

Это объяснялось тем, что в течение трёх почти лет там шли бои за каждый сухой холмик, а в основном солдаты и той и другой армий сидели в окопах, в болотной воде. И вот в этой болотной воде останки убитых и их оружие тонули и сохранились, ну, если не были измельчены прямыми попаданиями бомб, миномётных мин и снарядов, в очень хорошем состоянии.

В болотной воде, видимо, нет кислорода, поэтому мы находили оружие без следов ржавчины, если оно лежало ниже уровня высыхания воды. В лесу дети садоводов и также специально приезжавшие в эти места подростки раскапывали окопы и болотистые места, и собирали оружие. Некоторые тащили домой, на них доносили соседи, проводились обыски, оружие отбирали и угрожали посадить, но в основном не сажали. Некоторые копатели оружие «обезвреживали» – это значит, что в стволах огнестрельного оружия сверлили отверстия, заливали ствол свинцом – делали «муляж» оружия, музейный экспонат, из взрывоопасных предметов: мин, снарядов, гранат – сливали взрывчатку. За это не наказывали. Но некоторые развлекались опасными способами: в лесу стреляли, не соблюдая никаких мер безопасности, а также продавали оружие уголовным элементам, и так далее.

Были «сознательные», которые «помогали сапёрам», они собирали оружие и гранаты, и гранатами и снарядами подрывали винтовки, уничтожали их, чтобы не достались ворам и бандитам.

Один раз художник с телевидения Виктор пригласил нас с папой к себе на уже построенную «дачу» похвастаться своим «музеем войны». Он на своём участке нашел довольно большое количество осколков, каску, хвостовые оперения миномётных мин. Он сделал полочку и красиво всё разложил. В лес он в отличие от нас не ходил и не видел, что там можно найти. Я ему предложил из моих походов за грибами приносить ему «трофеи».

Он обрадовался, и я начал таскать. Каждый раз, приходя из похода за грибами, я клал ему под крыльцо какой-нибудь предмет. Я принёс ему разряженную немецкую гранату, разряженный патрон от танковой пушки, и то и другое в идеальной сохранности, с надписями. Нашел и принёс несколько разных образцов винтовок и ручной пулемет, все красиво искореженные, не пригодные в качестве оружия. Каски. Виктор при встрече благодарил. Примерно через год я принёс найденный немецкий алюминиевый маленький миномёт, а затем пулемёт «Максим».

Тут папино терпение кончилось. Он мне сказал, что по совету соседей Виктор выбросил все свои мною принесенные «трофеи» в болото, а то, мол, посадят. Туда же папа отнёс и «максим», и запретил мне этим заниматься. Вскоре после этого я женился и у меня больше не было времени ездить на мамину дачу.

Первое воспоминание о себе самом, мне ровно 1 год

Я стоял между мамой и бабушкой у порога дома, и меня мама и бабушка с двух сторон держали за руки.

Я увидел, как из дома напротив соседка вынесла лукошко с цыплятами и выпустила их в траву. На яркой весенней зелени травы перекатывались ярко-желтые комочки.

Я вырвал руки у мамы и бабушки и пошел к цыплятам, протянул к ним руку и услышал: «Осторожно, Лёшенька, это цыплята, они живые!». – Я помню, что я с обидой подумал: «Я же понимаю, что это цыплята и что они живые!».

Взрослые кричали: «Он пошел!», - потому что я первый раз пошел самостоятельно.

*

Мне примерно два года

Я помню, что временно меня стали класть спать на дедушкин «топчан», а потом дедушка принёс специально для меня сделанную заводским слесарем кроватку, её застелили, положили меня туда и долго восхищались кроваткой: какая она крепкая и большая, и я ещё несколько лет смогу в ней спать.

Когда взрослые ушли за печку, я упёрся головой и руками в палочки решетки позади подушки, а правой ногой в одну из палочек боковой решетки, она пружинила, и, когда я надавил посильнее, сломалась с треском. Прибежали взрослые, кроватку на следующий день унесли в ремонт, а через некоторое время снова принесли и меня в неё вселили.

Первым же делом я начал пытаться снова выломать палочки решетки прежним способом, потом лёг поперек и, упираясь в решетку одной боковой стенки, пытался выломать палочки из решетки другой стенки.

Тут пришел дедушка, покачал головой и погрозил пальцем, и мне в первый раз стало стыдно, потому что я понял, что то, что я делаю – нехорошо.

*

Мне примерно три года.

Бабушка уехала в Уфу лечить глаза, и попросила соседскую девушку присмотреть за мной.

Я помню, как я стою в своей кроватке и очень хочу спуститься на пол, но этого нельзя делать, так как моя «няня» моет пол.

Сначала она пела мне казачьи песни, а потом начала рассказывать мне, что существуют числа и в десятеричной системе мы дошли до триллиардов.

Когда бабушка вернулась, я, сидя в кроватке, распевал казачьи песни, а, когда зашел разговор об удивительности того, что я так много запомнил, я похвастался, что я умею считать до триллиардов, и продемонстрировал свои познания, чем удивил взрослых. Какое-то время я очень гордился этими своими достижениями, которые обсуждались взрослыми, но взрослым приелась эта тема, и я тоже об этом забыл.

*

Лето, мне 3-4 года

Я услышал из разговора взрослых, что девушка, которая иногда меня нянчила и иногда помогала бабушке по хозяйству, вышла замуж за своего родственника Шеина и поселилась на «острове» за речкой на хуторе.

Я перешел речку вброд на перекате рядом с мостками по щиколотку прямо в сандаликах (потому что боялся идти по высоким мосткам, сколоченным из жердей), и поднялся по тропинке на крутой берег.

Я хотел пройти по тропинке через луг к дому Шеиных, но тропинка была узкая и на неё с двух сторон наклонялись колючие цветы татарника.

Я не мог пройти в своих коротких штанишках и сандаликах на босу ногу, потому что татарник больно колол мои ноги.

Я долго стоял, раздумывая, как можно было бы перейти по этой тропинке этот луг (может быть его прокосить и т.д.), а потом отправился домой.

*

Примерно четыре года

Крестник моего деда, Ваня Шеин, подарил мне деревянный меч, и я, выбежав во двор, бросился на петуха с криком: «За мной друзья!», - хотя до этого не имел представления, что такое «друзья». Я споткнулся и упал, разбив коленки и локоть правой руки.

Я немного похныкал, а потом стал яростно испытывать меч на открытой входной двери.

На стук вышла бабушка и посоветовала мне ударить сначала себя по голове, что я сразу и сделал, стукнув себя по лбу, и очень удивился, как может бабушка давать такие советы. А бабушка сказала: «Не плачь, дверь же не плачет, а её ты ударил несколько раз, и ей так же больно, как и тебе сейчас!».

*

Однажды я услышал, как, уходя от нас после продолжительной беседы с дедушкой, его крестник Ваня несколько раз произнёс слово «Бог».

Дома у нас не было иконы в углу, как у некоторых соседей, но на стенке висела картина, на которой мама нарисовала молодую женщину с младенцем на руках, и некоторые соседи, из казаков, на неё крестились, когда входили. После ухода Вани я спросил у дедушки: «А Бог есть?» и «А что такое Бог?».

Дед ответил мне на это: «Бог есть, мы частицы Бога, а Он есть всё. Посмотри на всё вокруг, на землю, звёзды, Луну, Солнце, на траву, деревья, нас с тобой и всё другое – всё вместе это и есть Бог!», - и я надолго задумался, соображая. И я тогда нечто понял. С тех пор у меня не вставал вопрос о существовании Бога, и вся советская атеистическая пропаганда меня не касалась.

*

Примерно 4 года.

Мама привезла к нам в Табынск, где я жил с дедушкой и бабушкой, моего папу познакомиться со мной и своими родителями, и он мне очень понравился, потому что был весёлый и затейливый. Я ходил с ним на рыбалку, конопатил лодку, катался на лодке на нашей мелкой речке, по которой лодка почти не могла плавать, задевая килем за дно.

На «острове» (на самом деле это был полуостров), недалеко от дома Шеиных папа нашел небольшой метеорит, и дедушка подтвердил его небесное происхождение.

Когда папа уехал, остались его удочки, и я собрался отправиться рыбачить с удочкой самостоятельно, но с удочек исчезли крючки. Я укоротил удочку и с помощью дедушки сделал крючок из гвоздика, но на этот крючок рыбки не ловились, что меня очень расстраивало. Я очень хотел ловить рыбок, но не было крючка на удочке, и я пошел в магазин «Культтовары», чтобы купить там крючок, но в магазине мне сказали, что крючков у них нет, но они могут быть у татарина-старьёвщика.

Я пошел в лавку старьёвщика и у него на витрине увидел крючки (три штуки за 20 копеек) и «удочку» (комплект из крючка, лески и поплавка) за 1 рубль.

Я пошел к бабушке, и она дала мне 20 копеек для покупки крючков, но татарин мне их не продал, сказав, что он не продаёт за деньги, а меняет на старые вещи, старые тряпки, железо, кастрюли и прочее, что дома уже не нужно.

Я отдал бабушке двугривенный и попросил у неё что-нибудь старое, ненужное, что можно было бы выменять у старьёвщика на крючки.

Бабушка объяснила мне, что ненужных вещей у нас вообще нет, из старых тряпок мы с нею недавно сплели коврик, который лежит у входа, но у меня ведь есть обруч от тележного колеса, а он из железа, и его я могу поменять у старьёвщика.

Обруч мне было жалко, и я пошел по деревне, и стал искать по обочинам у заборов, нашел старое дырявое ведро, а потом ещё много небольших железок, которые и, сложив в ведро, оттащил к старьёвщику, счастливо поменяв на крючки, и, кроме того, заработав больше рубля денег, которые потратил на «удочку» и пистоны к игрушечному пистолету, которого у меня не было.

*

4-5 лет

Дедушка получил большую премию и затеял строительство «рубленных» бани и нового курятника-гусятника.

Когда баня уже была построена и под печь в бане уже был сделан фундамент на цементе, рабочие пошли в дом пообедать, оставив инструменты и материалы во дворе.

Кирпичи были очень тяжелые, но я стал из них складывать во дворе печку, промазывая приготовленным мною самим цементным раствором. Если бы бабушка не захотела и меня тоже покормить, и не вышла вовремя во двор, то раствор мог бы «схватиться», и мы имели бы во дворе печку, сложенную мною «по всем правилам», как говорили рабочие.

Но раствор не успел схватиться, печку разобрали, и я помогал отскребать и отмывать с кирпичей раствор.

*

Когда строили «курятник», я тоже сумел «отличиться», когда рабочие ушли пообедать. Во дворе они оставили приготовленные для дверных косяков брёвна (дубовые!!!) и тесло.

Я решил им помочь и стал протёсывать продольный паз в бревне для притвора двери, но паз получился у меня не совсем прямо, а по спирали, а запасных брёвен не было, и мне достаточно ясно объяснили, что без разрешения взрослых я самостоятельно принимать такие решения не имею права.

Заводской слесарь, который делал мою кроватку, изготовил удивительные для курятника решетчатые окна, палочки решетки были так хорошо подогнаны, что я не мог понять, как они между собой соединяются. Было очень большое желание решетку разломать, чтобы понять способ соединения, но я понимал, что это делать нельзя.

*

Я вдруг осознал, что люди, встречаясь, приветствуют друг друга словом «здравствуйте!».

Мне захотелось тоже с кем-нибудь поздороваться, я залез на забор палисадника перед домом, и стал поджидать прохожих, чтобы с ними поздороваться.

Первым проходил знакомый мужчина, который на моё «здравствуйте» ответил: «Здравствуй».

Этот вариант приветствия мне понравился, и я следующему прохожему сказал: «Здравствуй!», - на что он мне ответил: «Привет!».

После этого проходили незнакомые мужчина с женщиной, которые на мой «Привет!» ответили: «Будь и ты здоров!».

После них прошло ещё несколько человек, и каждый раз они одаривали меня новой формулировкой приветствия.

*

В жаркий день я торопливо бежал с речки домой. У углового дома дяди Вани Шеина, стоявшего на пересечении нашей Речной улицы, и улицы, ведшей к дедушкиному заводу (бывшей церкви) стояло, бродило и лежало довольно много собак. Я уже знал, что это «собачья свадьба», - хотя и не знал, что это означает, - так как наш Тузик иногда срывался с цепи и убегал на такие свадьбы «погулять», как выражались взрослые.

Когда я уже пробежал мимо равнодушно смотревших на меня собак, они вдруг с лаем сорвались с места и погнались за мной, я припустил во весь дух, но добежав до калитки вынужден был остановиться, так как калитка была закрыта на вертушку.

Я боялся стоять к собакам спиной, прижался спиной к калитке, просунул руку между рейками калитки, и пытался повернуть вертушку, но ничего не получалось, так как, стоя таким образом, я до вертушки не дотягивался.

Собаки, ещё немного погавкав на меня для порядка, разлеглись полукругом. Тогда я перестал бояться собак, осмелился повернуться к ним боком и смог открыть калитку.

Бабушка, которой я рассказал всё подробно, сказала, что убегать от собак нельзя, нужно остановиться и посмотреть им в глаза, показать им, что ты их не боишься, так что я всё сделал, хотя и с некоторым запозданием, правильно.

*

4-5 лет

Цепному легавому псу Тузику бабушка поставила миску с овсянкой, и гулявшие во дворе курицы сразу же кинулись к миске, на что Тузик резко отреагировал, с лаем бросившись на них.

Я схватил прут и, закричав на собаку, замахнулся; Тузик же, подпрыгнув, укусил меня за нос, оставив в носу с двух сторон по две дырочки от клыков.

Я ушел в только что построенный курятник, и ходил по свежеструганному белому полу курятника, поливая его четырьмя струйками крови, бившей в разные стороны из носа, и громко плакал. Тузик в это время скулил около будки, поджав хвост.

Тузик неделю не пил и не ел, и начал есть только из моих рук (сначала я дал ему сахар).

*

Примерно 6-7 лет

Я откуда-то узнал о старинных пистолетах. Когда на огороде срезали головы у подсолнухов, я вырывал из земли стебли и стаскивал их на компостную кучу. Корень у подсолнуха отходит довольно резко в сторону, это мне показалось похожим на форму старинного пистолета. Когда я отрезал нижнюю часть от остального стебля, оказалось к тому же, что стебель полый.

Я засунул свои «дуэльные пистолеты» за пояс и маршировал гордо по огороду. Затем я зарядил пистолет камушком, махнул рукой – камушек довольно далеко улетел. Я занялся исследованием и довольно скоро понял, что достаточно довольно короткого, но быстрого вращательного движения кистью, заканчивающегося направлением «ствола» в нужном направлении, чтобы камешек летел довольно далеко и в цель.

На огороде у соседа-лесника, за его баней, была яма, куда на зиму закладывались в большом количестве желуди. Он не ругался, если мальчишки их оттуда таскали, чтобы жевать, нужно было только прикрывать их опять ветками.

Я набрал полные карманы желудей и устроил на огороде у нашей бани настоящий тир. Я научился довольно точно попадать в цель примерно с 3-5 метров.

*

6-7 лет

Я ловил рыбу на речке под обрывом берега перед нашим домом с мостков, на которых обычно женщины полоскали бельё, и нанизывал пойманных, в основном маленьких, рыбёшек на кукан, привязанный к веточке, воткнутой в берег.

Поймав очередную рыбку, я потянулся к кукану и его не обнаружил. Наша кошка Кеша ползла вверх по тропинке, зажав в зубах веточку, а за ней тащился кукан с рыбками.

Я рассердился: неужели не могла дождаться, ведь всё равно большая половина рыбок были уклейками и пескарями, и предназначались ей. Это выглядело так уморительно, что я рассмеялся, её простил, и, сделав новый кукан, продолжил ловлю.

*

Я осенью простудился и лежал с жаром.

Сосед наловил рыбок и принёс, чтобы бабушка сварила мне ушицы. Чтобы кошка не стибрила рыбок, дедушка привязал кукан с рыбой к концу удилища и воткнул его рядом со стрехой в крышу, так, что кукан свисал с удилища примерно в двух с половиной метрах от края крыши.

Когда дедушка пошел, чтобы забрать рыбок для готовки, то увидел, как кошка Кеша, разбежавшись по крыше, прыгнула, повисла на последней рыбке на кончике кукана, покачалась, и вместе с оторвавшейся рыбкой упала на грядку.

Я остался без ухи, но и без этого быстро выздоровел.

*

Наступила зима, ещё не было снега, а на реке в заливчиках вдоль песчаной косы на мелководье появился тонкий прозрачный ледок с белыми пузырями. Мы с соседом Вовкой ходили в валенках с галошами по тонкому льду и пытались его раскрошить. Белесые пузыри лопались с громким хрустом, а там, где тонкий слой воды промёрз до дна, разбить лёд не удавалось.

*

На речке Усолке в Приуралье, где мы тогда жили, на изгибах вода подмывала берега, и извилистость реки от года к году заметно увеличивалась. На одном из таких изгибов вдоль крутого левого берега образовалась глубокая протока, а левый берег был пологим и переходил в реку плоским перекатом, на дне которого река откуда-то нанесла много мелких камней.

В начале зимы все камушки переката обледенели, и вся правая сторона реки промёрзла до дна, а позже на левой стороне намёрзло много льда, и река в этом месте почти запрудилась.

Вода прорвалась немного выше по течению и потекла поверх тонкого льда правого берега, и в мороз около сорока градусов река потекла поверх льда, который осел на дно, и мы ходили смотреть на «донный лёд».

Потом поверх этого потока воды образовался лёд, его засыпало снегом, и мы гадали сохранится ли донный лёд до весны.

*

Меня положили в больницу для лечения с помощью уколов пенициллина от хронической ангины. Мне дали несколько альбомов для рисования и карандаши, чтобы не скучал. Я начал рисовать кузнеца, кующего меч. Рисунок всё не получался, и я повторял свои попытки. В конце месяца, перед выпиской, я рисовал уже лучше, но всё ещё не был доволен качеством.

*

После окончания мной первого класса мы с бабушкой собирались, поехать в Ленинград к маме на лето, но на дедушкином заводе обвалилась крыша, завод поставили на капитальный ремонт. Говорили, что там после ремонта будет завод овощных консервов. Деда и директора завода хотели посадить в тюрьму, но в связи с тем, что дед писал в министерство докладные о ветхом состоянии здания и сохранил копии этих докладных, дело закрыли. В связи с этим дом, в котором мы жили был продан, как сейчас помню, за шесть тысяч «старых» рублей, и нас на полуторке отвезли (примерно 100 км) с нашим «скарбом», уместившемся в трёх рюкзаках и четырёх небольших чемоданах, на станцию, где мы сели на поезд до Уфы.

Дед ехал в кузове, а мы с бабушкой в кабине. Шофёр, башкир, когда мы проезжали по одной из «гор», продолговатому невысокому холму, рассказал, что на этой горе (она имела какое-то название, но я не помню, какое) был захвачен Пугачёв изменниками есаулами. Он скрывался в местных лесах после разгрома основного его войска. Часть войска было действительно разгромлена царскими войсками, а часть просто разбежалась.

Суворов объявил от имени царицы за поимку Пугачёва награду, а, если его сдадут бывшие его соратники, им прощение и свободу. Два ближайших помощника Пугачёва на это соблазнились. Они стали уговаривать Емельяна сдаться. Он ответил: «А попробуйте меня схватить!», - вскочил на коня и бросился прочь. Те за ним погнались. У Пугачёва было несколько пистолетов, и он из них стрелял в гнавшихся за ним. Затем заряды кончились, его окружили и уговорили отдать саблю. Он сдался. Его связали и отвезли в ставку Суворова. По словам шофёра, это произошло как раз на этой горе. Шофёр говорил, что Емельяна Пугачёва башкиры очень любили и почитали за царя. Что-то ещё говорилось о дальнейшей судьбе этих есаулов-изменников, но я не помню, что.

*

Когда дед объявил о продаже дома, сразу пришли какие-то люди, покупатели, мужчина и женщина. Они всячески ругали старый гнилой дом, сбивая цену. Дед согласился на их цену, взял задаток. Затем приходили другие покупатели и предлагали большую цену, но дед сказал, что уже взял задаток, поэтому не может быть никаких разговоров.

Перед отъездом дедушка раздарил соседям некоторые вещи. Рисунок «Мадонны с младенцем» (молодой женщины с ребёнком на руках) нарисованная моей матерью, кажется, досталась дедушкиному крестнику Ване Шеину, ружьё кому-то из соседей. Когда вещи уже были в машине, бабушка пошла в избу и вынесла несколько старых горшков и стеклянных банок. Она разбила их об угол дома на глазах изумлённых односельчан и новых хозяев дома. Перекрестилась, поклонилась дому и села в машину.

«Как жаль, что мы не попрощались с Кешей и Тузиком!», - сказала она. Собаку Тузика и кошку Кешу собирались отдать «в хорошие руки», но в ночь перед отъездом наши любимцы пропали. Тузик умудрился перегрызть ошейник. Я спросил бабушку: «Зачем ты горшки разбила?». – «Чтобы все наши прошлые несчастья остались здесь и не отправились вслед за нами!».

Через 10 лет, когда мы с дедушкой жили летом под Ленинградом на даче, к нам приехал Ваня Шеин. Он кончил институт, стал геологом и должен был уехать на север в экспедицию. Он рассказал, что новые хозяева так и не смогли жить в доме. Ночью приходили Кеша и Тузик и устраивали концерт, Кеша завывающе мяукала, Тузик выл «на всю деревню». Утром они исчезали, а ночью снова приходили. А потом река начала интенсивно подмывать берег и к моменту Ваниного приезда (за десять лет) смыла довольно широкую дорогу улицы, примерно 2-х метровый палисадник и уже сам дом начал зависать над рекой.

Той же осенью к нам приехала мама Вани. Она была мамой моей «молочной сестры». Девочка родилась почти одновременно со мной, у её мамы молока почти не было, а у моей мамы было много, поэтому она кормила грудью и девочку Шеиных.

Ваня погиб в экспедиции вскоре после того, как побывал у нас. Дедушка, как мог, утешал его маму, кажется, успешно.

*

8-9 лет

Я играл с другом на берегу реки, и лепил из глины фигурки и шарики. Я начал бросать глиняные шарики в воду. В глине мне попался круглый камешек, который я по непонятной причине схватил и бросил в друга, попав ему в висок. Я плакал вместе с другом и бил себя камнем по голове, как будто это могло уменьшить его боль. Я очень боялся, что он на меня пожалуется, но он меня простил.

*

8 лет

Мы с бабушкой приехали к маме в Ленинград. Меня выпускали одного поиграть во дворе-колодце в середине наших домов. Там была песочница для малышей и пара качелей. В одном из домов, окружавших этот двор умер художник. Папа его знал. Говорили, что старик совсем спился и почти не рисовал.

Родственники после похорон вынесли все его вещи на помойку. Среди прочего, в его комнате один угол был буквально завален кучей старых почти совсем пустых тюбиков. Как известно, тюбики тогда бывали сделаны из тонкого свинца, а внутри могло быть немного краски, достаточно, чтобы рисовать на асфальте.

Поэтому ребята с нашего двора эти все тюбики приватизировали с помойки и растащили для начала по домам. Я очень жалел, что мне не пришлось в этом принимать участие, я опоздал. Когда ребята в надежде добыть немного краски вскрыли несколько тюбиков, оказалось, что в тюбиках меньшего диаметра скрываются по одной-две золотые царские пятирублёвки, а в более толстых – золотые десятирублёвые монеты. Кто-то из взрослых вызвал милицию, когда увидел, что маленькие дети играют золотыми монетами. Произвели обыски. Золото отобрали. За находку клада полагалось бы неплохое вознаграждение, если бы всё было своевременно сдано, но сдано не было, поэтому никто ничего не получил. Папа говорил, что родственники умершего художника «рвали с досады волосы», но было поздно.

*

Осенью я пошел в школу в Ленинграде во второй класс и учился до Нового года. Вскоре после нового года мы с бабушкой переехали в Йошкар-Олу, где дедушка получил должность главного инженера на витаминном заводе и комнату в общежитии.

Завод был построен на границе между городом и ближайшей деревней. Рядом было ещё пустое место, почва глинистая, неплодородная. Говорили, что по инициативе дедушки завод там построил три двухэтажных дома для рабочих завода и городских чиновников. Отец одного моего одноклассника Жени Третьякова, дядя Жора, был майором, заместителем военкома, другой – подполковник милиции, начальник городского ГАИ – был отцом моей одноклассницы Нади, отцом одноклассника Валеры был офицер внутренних войск (видимо, НКВД, или КГБ?), на втором этаже жил главный прокурор, полковник со своими двумя сыновьями, один сильно меня старше, другой сильно меня младше. Отец моего соседа и одноклассника Юры Загайнова работал где-то на железной дороге, и так далее.

*

Первых два лета (после моих второго и третьего класса) мы с бабушкой снимали «дачу», комнату в деревне Курай на берегу реки Кок-Шага (переводится, по-моему, как: «два шага»), первая станция-разъезд в семи километрах от йошкаролинского вокзала. На выходной к нам приходил пешком дед. Мы ходили в лес, собирали грибы и малину. Дед говорил, что лес очень похож по составу на зауральскую тайгу, только нет кедров. Мы всегда нарезали веники пихтовых веток и вешали их дома над кроватями. Дед говорил, что в них живые «фитонциды».

На самом берегу Кок-Шаги располагался «Пионерский лагерь» и большой дом-пятистенка крытый «тёсом» (по местным меркам признак богатства). Участок, прилегавший к этому дому, был обнесен плотным дощатым забором, чего нигде в тех местах не было. Дед рассудил, что, вероятно, это дача какого-нибудь большого местного чиновника. Однажды я забрался на кривую сосну неподалёку от этого дома и увидел, что там хлопочет по хозяйству известный в городе безногий нищий, инвалид войны, имевший пару медалей, не помню точно, вероятно «За отвагу».

В городе он передвигался с помощью небольших палочек, сидя на ящичке на колёсиках. Он умудрялся подниматься у нас в городском доме вместе со своим ящичком на второй этаж по лестнице. А здесь он ходил на двух ногах и очень проворно, только немного переваливался.

Я спросил о нём у наших хозяев. Они сказали, что, по их сведениям, он действительно воевал, был ранен и получил инвалидность, не мог работать на железной дороге, где работал прежде, получал пенсию, но ему было этого мало, и он стал обходить наш «столичный город» и просить милостыню. Фронтовикам подавали в каждом доме. Он разбогател, отстроился. Между тем его раненные ноги более или менее выздоровели, но он продолжает периодически ездить в город и обходить его, побираясь.

*

Ещё одна история про Курай

Мы ходили постоянно в лес по малину. Ближайший малинник был всего в полукилометре от Курая. Там была огромная поляна, которую кто-то из местных, имевший скотину, выкашивал, а по краю довольно густого леса шло кольцо малинника. Малина там была крупная и её было много.

Однажды собирали малину. Моя соседка слева с кем-то разговаривала, а затем вдруг завизжала ужасным голосом и бросилась бежать. По ту сторону полосы малинника кто-то тоже взревел и бросился в чащу леса. Потом выяснилось, что соседка слышала, как кто-то обирает кусты малины прямо перед нею, со стороны леса. С её стороны было уже почти всё обобрано, и она спросила того, кто был пред нею, много ли там ягод. Ответа не последовало, тогда она раздвинула кусты и увидела медведя.

Она закричала. Медведь испугался и убежал, оставив большую пахучую лепёшку. Тогда я узнал, что значит «медвежья болезнь». После этого нам сказали, чтобы без взрослых в лес ни ногой. Но кто же слушается. Компания местных ребят отправилась на эту поляну «помалиниться». Два мальчика и девочка моего возраста, и младший братишка девочки.

Они уже начали собирать малину, как вдруг из кустов вылез маленький медвежонок. Мальчики крикнули, что нужно скорее уходить и сказать взрослым. Девочка тоже была намерена удирать, но её братик побежал к медвежонку и стал с ним играть. Подойти девочка боялась, спряталась за куст и пыталась уговорить братца бежать домой. Тут вышла медведица. Сначала она нашлёпала своего «шалопая» и прогнала его в лес.

В этот момент мальчик, сильно перепуганный, начал отступать в сторону своей сестры. Но медведица его догнала, подцепила когтями одной передней лапы за шиворот рубашки, доковыляла до пенька посреди поляны, посадила его на пенек, рыкнула на него, и шлепком сбросила с пенька.

Он пополз к кустам, где сидела его сестра. Медведица ещё пару раз сажала его на пень и шлёпала, а потом, что-то бурча себе под нос, ушла. Только она успела скрыться, прибежали взрослые с ружьём и вилами, но её и след простыл. Мальчик был сильно побит, конечно, плакал, но домой дошел своими ногами за руку с мамой, а вот сестра его чуть с ума не сошла от страха и, когда пришла помощь, потеряла сознание. Обо всём она рассказала только потом.

*

9 лет

Йошкар-Ола, зима. Я первый раз решился прыгнуть с трамплина потому, что меня товарищи дразнили «трусом».

Я поднялся на деревянную вышку трамплина до середины, удачно впрыгнул в колею лыжни, и покатился вниз.

На трамплине я удачно подпрыгнул и полетел по касательной к склону.

Неожиданно меня перевернуло ногами кверху, спиной к склону. Я приземлился на спину, почти не почувствовав удара, потому что был тепло одет, и долго катился на спине вниз по склону, как на санках.

*

Весной того же года мы с дедушкой пошли вдоль железной дороги к Кок-Шаге за вербочками. По дороге дедушка мне показал, как он гимназистом «озорничал». Мы приклеили на рельс на слюну несколько монеток, гвоздь и несколько ружейных пистонов. Пистоны, конечно, звонко хлопнули, а монетки и гвоздь колеса паровоза тонко раскатали, так что у них были очень острые края. Потом, дома, дедушка мне показал, что этот расплющенный гвоздь напильник не берет, а другой его собрат легко напильником обрабатывается. Он объяснил, что произошла «нагартовка», уплотнение поверхностного слоя металла.

*

10 лет

Я жил с бабушкой на даче под Ленинградом, однажды я возвращался с посылкой в рюкзаке с почты из соседней деревни по лесной дороге на дачу, когда разразилась гроза.

Я не решался укрыться от дождя под огромными елями, стоявшими вдоль дороги, потому что слышал, что стоять под большими деревьями в грозу опасно, и поэтому просто ехал дальше, мокрый насквозь.

Въехав в деревню, я спрятался от дождя под козырьком входа в магазин, но, мгновенно замёрз на ветру, и поехал дальше под дождём. Я увидел, что молния ударила в районе дома, где я жил.

Я доехал, бросил велосипед во дворе и вбежал в дом, а следом за мной вбежала соседка и возбуждённо рассказала, что молния ударила в трубу её дома, и из щели поверх вьюшки (2-3 мм) вылез огненный шарик, примерно десяти сантиметров диаметром, сжег частично кофту, висевшую на ручке вьюшки и сушившуюся у тёплой печи, полетал по комнате и, выскользнув в щель в форточке, исчез.

*

11 лет

Я с бабушкой жил «на даче» рядом со станцией Сосново под Ленинградом. Около полудня, в самую жару, я играл на нашей улице, против нашего дома в футбол вместе с четырьмя товарищами, когда пришел со станции приехавший из Ленинграда отец.

Я попросил его поиграть с нами в футбол, так как у нас не хватало игрока, и мне по жребию приходилось стоять на воротах, в которые били обе команды.

Отец отказался потому, что очень устал, добираясь по жаре.

Я на него тогда очень обиделся.

*

12 лет

После окончания учебного года я с бабушкой поехал в Крым, и мы сняли в Коктебеле комнату в даче московского генерала, недалеко от дома Волошина.

Я подружился с Мишей Маршаком, и мы целыми днями играли в настольный теннис или бродили на дальних каменистых пляжах в поисках сердоликов.

Миша в воде наступил на разбитую бутылку и, сильно поранив ногу, не мог самостоятельно передвигаться.

Я перевязал его рану разорванной майкой и попробовал тащить его на закорках, но, хотя он и был почти на голову ниже меня, мне было это не под силу.

Подвязали ногу разорванной рубашкой, чтобы её можно было подтягивать кверху, и мы на трёх ногах с остановками долго тащились до медпункта в доме отдыха.

*

Однажды возвращаясь из «сердоликовой бухты», я решил обплыть каменистый выступ между бухточками. Вдруг я обнаружил, что меня волнами вынесло на самую середину следующей бухточки, и поплыл к следующей границе между бухточками вместо того, чтобы плыть к берегу. Я промахнулся мимо скалы и камней на границе между бухточками, и всё повторилось: меня вынесло на середину бухточки, и я снова поплыл к следующей скале, разделяющей бухточки. Через некоторое время меня волны вынесли далеко от берега, и мне стало одинаково далеко плыть, как обратно к берегу в бухточки против течения, так и к середине Коктебеля, куда я и направился.

Я учитывал, что меня сносит течением, и всё время старался плыть в направлении первых домов Коктебеля, и через очень большое для меня время я доплыл до берега в середине Коктебеля, и выполз в полуобморочном состоянии в прибойную полосу на «голый» женский пляж перед домом отдыха писателей.

Я ещё слышал возмущённые крики женщин, а потом очнулся наполовину просунутым головой вперёд под забором между двумя (мужским и женским) «голыми» писательскими пляжами.

*

Примерно тот же возраст, Ленинград

Мы с бабушкой приехали к маме в Ленинград, чтобы, сняв где-нибудь «дачу», пожить в досягаемости, чтобы мама и папа могли приезжать хотя бы ненадолго. Временно мы поселились у моих родителей на Большой Зелениной.

Был единственный в моей памяти выходной день, когда и мама не имела своих репетиторских уроков, и у папы не было каких-то премьер и прочего, короче, они оба были свободны одновременно, и решили отдохнуть вместе со мной «на островах». Мы пошли пешком, обошли стадион «Динамо, через какие-то кусты вышли по тропинке к водной глади. Пляжа там не было. Выходной день, а отдыхающих – никого. Низкий крутой берег, с полметра высотой, у берега неглубоко, максимум по колено.

Папа зашел поглубже и поплыл, а мы с мамой бродили по берегу и бросали плоские камушки, которые я выискивал на каменистом дне. Нагибаясь за очередным камушком, я заметил какую-то странную палочку, вытащил. Это был старый, весь покрытый ржавчиной кавказский кинжал. Деревянная ручка совсем сгнила. Мама посоветовала мне его выбросить, а папа сказал, что его можно отчистить, будет видно, что он изъеденный ржавчиной, старинный, его можно положить не книжную полку.

Встал вопрос о доставке. У нас не было никаких сумок или лишней одежды. Я сказал, что я заверну его в свою майку вместе с веткой от ивового куста, и пойду в одних только коротких штанишках. Мама сначала сомневалась, что в таком виде мне, уже такому большому мальчику, прилично идти по городу, но потом согласилась.

Дома я начал, сидя в уголочке у печки, отчищать железку от ржавчины наждачной бумагой. Получилось примерно то, о чём говорил папа. Блестящие поверхности перемежались с «раковинами» ржавчины. Оставалось как следует просушить клинок на огне и покрыть лаком. После этого можно было бы его выставить на книжной полке.

Но меня это не удовлетворяло. Выяснилось, что металл достаточно мягкий и легко обрабатывается напильником. Я взял мелкий напильник и продолжал работу. Через некоторое время ржавые каверны почти исчезли, и кинжал снова стал кинжалом, только примерно на треть уже. Но теперь его уже нельзя было выставлять на книжной полке, и его отправили в дровяной сарай, чтобы щепать лучину. К этому можно добавить, что между нашим домом и зданием типографии во время войны взрывом мощной бомбы был полностью разрушен большой дом. Остатки его снесли, а на его месте люди понастроили сарайчиков для дров и прочей надобности. У нас там тоже был дровяной сарай.

Позже, когда во всех домах было проведено паровое отопление, эти сараи как-то странно все сразу заполыхали. Квартал был окружен пожарными машинами, которые почти не занимались тушением, боялись приближаться, так как вначале в горевших сараях раздалось несколько несильных взрывов (возможно патронов). Пожарные дали полностью выгореть всему, что могло гореть. Затем там разбили сквер. Папа порадовался, что я притащил кинжал домой и пожалел одного из соседей, у которого в сарае за дровами хранилась привезенная с войны «шикарная» сабля.

12 лет, месяц на Валдае

Бабушка подарила мне книжку «Меткие стрелки», где описывалась история совершенствования метательного оружия от лука и пращи до современного оружия, и рассказала о подвиге пастуха Давида, убившего камнем из пращи в висок великана Голиафа. Я целый месяц делал из веток луки и стрелы, а из ремней и кусков кожи от старого сапога пращи и тренировался целыми днями. Вскоре я научился попадать в цель стрелой, а вот с пращой ничего не получалось, камни летели, куда сами хотели, во все стороны; результатом месячной тренировки было, что камни начали летать вдоль направления дороги, и я очень зауважал пастуха Давида.

Возникшее очень сильное желание научиться метко стрелять я реализовывал в тренировках в стрельбе из пневматического ружья, которое мне купили, так что я через год начал чётко попадать с 5-10 метров в копейку.

Позже я поступил в секцию пулевой стрельбы на стадионе «Динамо» в Ленинграде, где занимался у заслуженного тренера и заслуженного мастера спорта Бориса Петровича Переберина, о подвигах которого была написана одна из глав в книге «Меткие стрелки».

*

Бабушка всё время что-нибудь организовывала «для моего развития». В школе появились кружки по химии и физике, у нас дома была мастерская по изготовлению из папье-маше кукол. Мы с товарищами разучивали спектакли-сказки, и показывали их нашему классу и как-то раз на сцене перед всей школой.

Однажды незадолго до нового года во всех классах было объявлено, что на Новый Год будет карнавал, нужно изготовить такие костюмы, чтобы никто не узнавал. Я делал костюм «китайского дракона», Женя – Д’Артаньяна, Юра – матрёшки, и так далее. На конкурсе все хором говорили, что Юрин костюм лучше всего, ведь только его никто не узнал, но премию дали мне (негласно было известно, что весь этот конкурс организовала моя бабушка).

Бабушка выделила мне нижнюю часть кладовки (примерно 80х80 см). Там мы решили делать из папье-маше рыцарские латы и шлемы. Основа выкраивалась из картона, а затем сверху и изнутри наклеивалось по 20 слоёв газетных маленьких кусочков на крахмальный клейстер. Каждый раз слой должен был сохнуть примерно сутки, так что нам этой работы хватило надолго, но зато латы с одного удара не прорубались настоящей острой шашкой, которая была, привезенная с войны, у нашего соседа, полковника-прокурора. Сейчас я думаю, что он тогда нас (наш труд) пожалел и рубил не изо всей силы.

*

13-14-15 лет

У нас в йошкаралинской квартире на окне было пара горшков с геранью. Одной из моих обязанностей было поливать эту герань. Кто-то как-то сказал, что это же считается признаком махрового мещанства. На это бабушка сказала, что и в дворянских семьях герань на окнах часто бывала, и вообще-то герань раньше разводили потому, что она прогоняет мух. Видимо у нас герани было недостаточно, потому что у нас всё-таки мухи были, и я на них летом «охотился».

Когда мне было 12-13 лет, бабушка помогла мне приготовить землю, которую мы накопали под дубом в Курае, смешанную с песком в довольно больших горшках. Земля должна была за зиму «отстояться на подоконнике». Между рамами на окне положили в коробке желуди, завернутые в не толстый слой ваты, чтобы они слегка помёрзли. Весной мы желуди посадили в горшки и начали поливать, они проросли. К моему шестнадцатилетию у нас на подоконнике росло три дубка примерно метрового роста.

Летом сначала мы с бабушкой уезжали в Ленинград и снимали на все мои каникулы «дачу» (комнату в деревенском доме), на которую к нам по-очереди приезжали папа и мама, и иногда приезжал не на долго в отпуск дедушка. Кто в это время поливал мои цветы и дубки, не знаю. После окончания восьмого класса вместе с учительницей ботаники я пересадил их в «палисадник» перед школой. Когда я уже жил в Ленинграде, к нам зашла мама моего одноклассника Жени, приезжавшая в Ленинград по каким-то своим делам. Она рассказала, что вся школа знает, что три дуба перед школой посадил, окончив восьмой класс, ученик Лёша Лебедев. Дубки хорошо принялись и «вымахали» уже больше двух метров.

*

16-17 лет

Когда мне должно было исполниться 16 лет, и я должен был получать паспорт, я после экзаменов за восьмой класс, поехал с бабушкой в Ленинград, чтобы получить ленинградский паспорт с ленинградской пропиской. После этих дел с оформлением прописки и получения паспорта мы с бабушкой сняли на лето комнату в Стрельне в «немецкой колонии».

Посёлок продолжал называться «немецкой колонией», так как там с очень давних времен жили немцы, была «немецкая кирха» и дом для престарелых. В начале войны всех немцев выслали в Казахстан, а после войны вернулся только один бывший житель.

Когда мы там жили, население было очень интернациональным, например, было две семьи финнов. Во время войны часть домов посёлка были разрушены и сгорели. В кирхе ещё до войны был организован склад удобрений, а после войны в доме престарелых сделали какие-то складские колхозные помещения. Я помню, что там всегда висел большой замок, но ни разу не видел, чтобы двери открывали и туда кто-то входил.

Я подружился с местными мальчиками (они были немного младше меня), и ходил с ними в лес за грибами, а также искать разные военные остатки. В одном месте, которое местные называли «аэродромом», представлявшем довольно большую забетонированную площадку в лесу лежал штабель из примерно 100-литровых бочек. Когда я внимательно присмотрелся к этим «бочкам», оказалось, что это пороховые гильзы от огромной пушки.

Видимо там стояла та самая «Берта», которая обстреливала Ленинград. Нормальным, обычным делом у нас было, найдя миномётную мину, снаряд или гранату, устроить в какой-нибудь яме костёр и бросить в него взрывоопасный предмет, а потом спрятаться и ждать взрыва.

Однажды мой приятель Эйво со своими товарищами-соседями работал, окучивал картошку, на колхозном поле. Родители их были колхозными (или совхозными) рабочими, старшие братья Эйво были шофёрами. Эйке водил автобус «интурист», где работал самый старший брат, не помню.

И вот, ребята пошли в лес (это непосредственно около посёлка всё происходило), чтобы заготовить дров для костра, чтобы испечь молодой картошки, и нашли миномётную мину. Про картошку, конечно сразу на время забыли. В углублении от обвалившегося блиндажа устроили костёр, положили в него мину, отошли подальше. Через некоторое время увидели, что костёр прогорел, а мина не взорвалась. Тогда они набрали ещё хвороста и подойдя к яме бросили хворост на угли, и сразу побежали прятаться. Последним бежал Эйво. Мина взорвалась и один маленький осколок попал ему в задницу. Было море крови.

Друзья отнесли его в поликлинику. На допросе они сказали, что просто разожгли костёр, чтобы испечь картошку, сами в костёр ничего не клали, «оно само взорвалось». Не прошло и месяца, как Эйво снова с ребятами выискивал боеприпасы военного времени и их взрывал.

Хозяйка дома, где мы снимали комнату, попросила меня и моих местных товарищей прочистить и углубить перед её участком канаву. Мы разобрали мосточек перед калиткой и прокопали довольно глубокую канаву. Прямо перед калиткой, под мосточком, мы нашли ржавую немецкую винтовку. Мосточек соорудили новый. Куда делась та винтовка, не помню.

Эта находка пробудила воспоминания. Эйке рассказал много историй про послевоенное время, когда он с родителями ещё «пацаном» поселился в этом посёлке.

Например, когда из местного леса вышла группа сдавшихся немцев, они шли просто толпой, и к нему подошел офицер, у которого были ранены и перевязаны обе руки, и попросил снять с него ремень с пистолетом и кинжалом.

Затем он вспомнил, что совсем рядом с посёлком мальчики обнаружили 76-миллиметровую пушку и патроны к ней. Они её развернули в направлении леса и начали стрелять.

Потом выяснилось, что снаряды разрывались около углового дома деревни «Горелово» в 7-ми километрах, недалеко от шоссе. Никто не пострадал. По дороге мимо Горелово ехала военная машина, офицер с солдатами. Офицер сориентировался, откуда стреляют, и они приехали, стали прочёсывать лесок. К тому времени патроны к пушке закончились, и мальчики от пушки уже отошли на какое-то расстояние. Их допросили, не видели ли они кого-нибудь, но они, не будь дураки, никого не видели.

По его словам, в то время у всех мальчишек были автоматы, винтовки и ракетницы, они ночью запускали ракеты и расстреливали из трассирующими пулями. Это было очень красиво.

Взрослые у ребят оружие отбирали, ну и, конечно, запрещали его собирать. Около дома вернувшегося в посёлок после войны из эвакуации местного немца был большой пруд, и часть отобранного оружия родители и этот немец, кстати бездетный, бросали в этот пруд. Ребята несколько раз пытались ночью в пруд забраться, чтобы поживиться лежащим в нём оружием, но немец стрелял из охотничьего ружья солью, якобы охраняя свой сад, а потом обходил родителей, чтобы приструнили ребят.

А совсем недавно было решено очистить на улице старый колодец. Эйке со своими товарищами, молодыми мужчинами взялся его очистить. Оттуда вытащили кучу немецких винтовок, два трупа немецких солдат, большой и тяжелый пулемёт и ещё много разных «мелочей». На дне нарос толстый слой ила, и молодые люди долго рыхлили дно, затем ждали, пока наберется вода, затем снова рыхлили и перемешивали осадок с водой, затем вычерпывали досуха. Эту тяжелую работу пришлось повторять несколько раз, пока дошли до песчаного дна. Мы ходили на этот колодец за водой. Вода была удивительно чистая.

*

Следующие два года мы снимали однокомнатную квартиру, первый этаж в двухэтажном деревянном доме в Стрельне, ближе к Финскому заливу, на тихой можно сказать деревенской улочке около «Орловского парка» у семьи, которую возглавлял старый рабочий «Путиловского завода». Он был уже на пенсии и работал только по домашнему хозяйству. Младший сын Женя сменил его у станка на заводе, который теперь именовался «Кировским заводом». Старик, отец Жени, работал на заводе токарем задолго до революции, был виртуозом своего дела и поэтому, когда разразилась мировая война, хозяева его на фронт не отпустили, выхлопотали для него «броню». Он был уважаемым человеком и среди рабочих, и, когда к власти пришли большевики, его стали привлекать к различным общественно-полезным деятельностям.

Первый раз его уговорили вступить в народную милицию. Хотя он не хотел менять свою работу у станка на хождение по улицам с винтовкой, но, осознав необходимость наведение «революционного порядка» в городе, согласился. В первый же день его службы в милиции начальник этой милиции пригласил его принять участие в ночном рейде. Они обходили дом за домом, обыскивали. Искали оружие. Одновременно «изымали» у состоятельных людей драгоценности, хрусталь, фарфор и т.д....

Затем всё награбленное принесли в огромную пустую квартиру, которая днём была опечатана. Там они устроили грандиозную пьянку. Быть соучастником грабежей наш токарь не хотел, но, как под благовидным предлогом отказаться? – Он придумал. Он просто, выпив всего пол стакана, выблевал им на стол всё, что перед этим съел. Объяснил, что он вообще-то никогда не был пьющим. Они его сами прогнали. Сказали, что им такие соратники не нужны.

Затем его пригласили работать в суде народным заседателем. Все трое судей были из простых рабочих. Первое дело, которое они рассматривали касалось ограбления вагона с продуктами. Всё было доказано, воров поймали с поличным. Обвинитель очень доказательно всё объяснил. Судьи были возмущены наглым ограблением. Эшелон продуктов привезли в голодный Петроград, должны были раздавать рабочим. Воры молили, чтобы их только без конфискации осудили, семью не лишали всего прежде нажитого честным трудом. Они вот, конечно, соблазнились, но только из-за голодухи, и так далее.

Удалились на совещание и начали спорить, на какой срок осудить воров. Одни считали, что лет на шесть-семь, а наш токарь говорил: да вы подумайте столько в тюрьме сидеть, с ума сойти можно! Решили осудить на четыре года. Про конфискацию сразу было решено, что грабить семьи нельзя.

Через четыре дня, ночью стук к нему в двери. Открывает, перед ним те самые воры. Он перепугался, что убивать будут. Но они поблагодарили его за то, что их осудили без конфискации, затем махнули приглашающе рукой и другие люди принесли и поставили на порог ящики и мешки с продуктами. Раскланялись и ушли. И наш токарь вернулся к токарному станку.

Когда немцы подошли к Стрельне, где они жили, токарь и его жена уже даже ночевали на заводе, работая для фронта. В начале войны родилась у них дочь, а в конце войны – сын Женя. После снятия блокады Ленинграда, они пришли в Стрельну и обнаружили, что их домик почти не пострадал. Только разорвавшийся неподалёку снаряд побил стёкла осколками, да «постриг старую яблоню». Жена с детьми снова жили в Стрельне, а муж до конца войны почти всё время ночевал на заводе, так как примерно 10 километров пешком после 12-ти часовой смены у станка просто было трудно дойти домой, а утром снова к восьми на работу без опоздания! Вскоре в Стрельну начал снова ходить трамвай, и он мог уже ночевать дома.

Его, как передовика производства всё время приглашали вступить в партию, но он находил предлоги этого избежать. Говорить о том, что он верующий, и поэтому его не могут принять в партию, он не хотел, чтобы набросились «всей стаей» со своей агитацией, говорил, что в политике в отличие от станка и различных особенностей металлов он ничего не понимает.

Его сын Женя тоже стал уникальным токарем и передовиком производства. Я с ним подружился. Мы с ним встречались ещё несколько лет после упомянутого нашего проживания у них в доме. Его уговорили сначала закончить вечернюю школу, затем поступить в вечерний институт, который он успешно закончил с отличием. Он радостный об этом сообщил на работе. И тут выяснилось, что с дипломом инженера он не имеет права работать на станке и получать очень большую по тем временам зарплату, около 300 рублей, а должен работать технологом на ставке 90 рублей. Тогда он с Кировского завода уволился и поступил на другой завод токарем. Когда он туда поступал, его спросили про образование и почему он месяц или два работал технологом (это было в трудовой книжке помечено). Он что-то придумал.

Там он снова стал передовиком производства и ему стали настоятельно предлагать закончить среднее образование в вечерней школе. Он согласился, чтобы отстали. Однажды на контрольной по математике попалась трудная задача. Он попробовал применить свои институтские знания, продифференцировал, пробует интегрировать …. Сосед к нему наклоняется: «Я уже пробовал и двойное интегрирование, тут нужно что-то другое». Оказалось, что у того совершенно такая же история, один в один. Позже Женя вернулся на Кировский завод.

У его пожилого отца была система, по которой тот чётко определял, какая будет завтра погода. Он внимательно следил за погодой весь день и вечером записывал все её изменения. Затем он открывал предыдущие записи, записанные ровно год назад, и говорил, что будет завтра. По-моему, он никогда не ошибался в прогнозах. Мой дедушка его тщательно расспросил и сказал, что всё понял. Хотя это меня поразило и заинтересовало, как факт, но вдаваться я поленился, а принял, как данное, что такое возможно.

Женина старшая сестра родила девочку, не имея мужа. Это создало в семье напряженность. Отец на неё постоянно ворчал, а мать защищала. Дочь работала на железной дороге, сопровождала грузы в почтовых вагонах, иногда уезжала надолго. Хотя её мама говорила, что она прекрасно с ребёнком справляется, но она была уже в возрасте, и, конечно ей было трудно и поддерживать чистоту во всём двухэтажном доме, и огород, и готовка, а тут ещё все заботы, связанные с ребёнком.

Видимо, это как-то влияло на девочку. Девочка до шести лет не произнесла ни слова. Она всё слышала и понимала, но никогда не говорила. Иногда она как бы хотела что-то сказать, как-то пыжилась, но не говорила ни слова, не могла. Однажды её дедушка, расстроенно ей сказал примерно следующее: «Ну, что нам с тобой делать, ведь тебе в следующем году в школу идти …!». Как он рассказывал, она надулась, как воздушный шарик и … покрыла его отборным матом (в их доме никогда никто не ругался). После этого она стала говорить вполне нормально.

В те три года, что я летом жил в Стрельне, я пристрастился играть с ребятами «в ножечки», а также бросать ножи в цель, обычно просто в деревья. И у меня стало неплохо получаться. Однажды я с приятелями шел купаться на залив. Мы прошли через стрельнинское кладбище. На выходе с кладбища стоял деревянный домик-туалет. Я вдруг, непонятно почему, решил побахвалиться. Я сказал, что нужно уметь владеть ножом, вынул из внутреннего кармана самодельный нож-финку и метнул его в заднюю стенку туалета. Нож случайно попал в сучок, вышиб его и до самой ручки ушел в доску. На своё несчастье в туалете сидел мужчина. Он выскочил из туалета, испуганно оглянулся на нашу компанию, и припустил прочь, натягивая на ходу штаны. В субботу мы пошли всей нашей компанией в местную баню. Меня удивило, что со мной почтительно здороваются незнакомые люди. Потом оказалось, что один из нашей компании состоял в воровской группировке и там рассказал, что его друг «мастер ножа». Это должно было поднять его репутацию.

*

Дедушкин друг Сергей Васильевич Зетилов показал нам с дедом, где лежали в Стрельне две каменных «скифских бабы». Одна лежала лицом вниз на берегу пруда в Орловском парке. На ней обычно сидели рыбаки, ловившие там рыбу. Её я довольно легко поднял и втиснул в прибрежный ил. Когда я через несколько лет проходил мимо этого места, она всё ещё стояла, только слегка наклонилась. Вторая лежала тоже лицом вниз на берегу финского залива рядом с развалинами «Михайловского замка». Её я решил откантовать подальше от берега, выкопал под её «ногу» яму примерно полуметровой глубины, затем установил её в яму и вокруг её ноги «забутовал» осколками кирпича с песком. Бабушка любила эту бабу, я её фотографировал рядом с этой скифской бабой, фотографии могут быть у моей сестры Наташи. Бабушка рассказала, что такие бабы стояли на древних курганах в южных степях. А это, ведь, родина наших казачьих предков. Некоторые «культурные» дворяне ездили в степи, раскапывали курганы и потом дома выставляли коллекции старинных вещей, в том числе вот таких баб. Рассказывали про некоего графа Уварова, который раскопал много курганов, всё оттуда выгреб без разбору, не документируя, как это делают археологи, а потом предложил свои находки в музей, и стал «притчей во языцех».

*

21 год

На экспериментальной «установке» кафедры взрывчатых веществ я поставил прессоваться на прессе в бронеяме шашку из 50 граммов новой смеси октогена, коллоксилина и ещё одного вещества, установил температуру и давления и отошел к нашему механику, Михаилу Ивановичу, который прессовал из того же вещества пятиграммовую шашку в настольном прессе, накрытом стальным кожухом.

Я стоял против сейфовой дверцы пресса Михаила Ивановича, который, установив давление, начал читать газету, что не мешало ему разговаривать со мной, когда увидел, что на его манометре растёт давление (а оно обычно только понемногу падало из-за того, что в начале вещество давало «усадку», а кроме того, что в насосе подтекать может масло), о чём я ему и сказал, и бросился к своему прессу, на котором давление тоже начало расти. Стоило мне сорваться с места, как за моей спиной дверца от кожуха пресса Михаила Ивановича от взрыва пятиграммовой шашки сорвалась с петель и ударилась в стену в том месте, где я только что стоял. Я еле успел сбросить давление и отключить обогрев пресс-формы, как в бронеяме взорвалась пресс-форма с моей 50-граммовой шашкой (в ручной гранате примерно вдвое больше вещества, но тут вещество было гораздо более мощное).

Я и все другие были поражены (профессор Оганесов сказал: «Такого не бывает!») тем, что, в то время, как пресс-форму разорвало в пыль и все стены и потолок были утыканы мельчайшими осколками, «как мухами насижено», но на прессе не было даже следов взрыва, а лампочка на стене горела, окруженная следами от осколков.

22 года

Я зашел на кафедру, чтобы получить зарплату, и увидел над головой старшего лаборанта кафедры объявление, что можно вступить в жилищный кооператив.

Я спросил, могу ли я вступить в кооператив и купить квартиру, и получил ответ, что, если у меня есть деньги, то можно.

Я посоветовался с дедом и записался на самую дешевую двухкомнатную квартиру на первом этаже.

Я собрал деньги и заплатил по счёту, который мне дали, 1 800 рублей, первый взнос, составлявший сорок процентов стоимости квартиры. Несколько месяцев спустя мы с дедом стали обладателями двухкомнатной квартиры с телефоном.

Там же в лаборатории кафедры над головой старшего лаборанта висело объявление, что есть горящие туристические путёвки в несколько стран, в том числе в Англию. Я спросил: «Разве мы, с нашей секретностью, можем ездить в капстраны?», – на что получил ответ, что, если есть деньги, можно поехать куда угодно. Только сначала нужно минимум три раза съездить в соцстраны. И, если в этих поездках человек ведет себя должным образом, тогда он может съездить и в капстрану. Стоимость поездки в Англию на две недели была 2000 рублей.

*

Когда я работал в Технологическом институте на кафедре взрывчатых веществ и одновременно учился на первом, а затем на втором курсе на факультете общей химии, моего начальника лаборатории назначили командиром взвода «дегазаторов». В институте с какой-то регулярностью тогда проводили учения по преодолению трудностей при вражеском нападении с применением ядерного или химического оружия.

По сигналу «воздушной тревоги» Мы доставали из шкафчиков рядом с рабочим местом свои хим-защитные костюмы, радиометры, пожарные шланги, выбегали по команде на институтский двор, и начинали обработку территории от ядерного и химического загрязнения. «Мед-взвод» занимался перевязкой «раненых», выносом тел в бомбоубежище, а остальные в противогазах сами бежали в подвал-бомбоубежище. Засекалось время.

Нормативы были очень жесткими. Все учения занимали максимум час. После них все должны были снова приступать к работе, но, обычно, все сотрудники, кроме преподававших в это день студентам, после такого напряга устраивали себе «выходной на рабочем месте». Разумеется, студенты, шли учиться дальше. Должен сказать, что в том году, когда я учился на втором курсе, у меня были сильные головные боли. Болело в районе лобных пазух. Мне пазухи промывали пенициллиновым раствором, там было пусто, никакого гноя в пазухах не было, но боли не проходили. Мне выписали справку, и я взял академический отпуск.

Так вот, перед выходом на учения нас однажды заставили оттарировать наши радиометрические приборы на настоящей урановой таблетке. И, когда таблетку уже сдали, и никакой радиации в нашей лаборатории не должно было быть, я перед сдачей прибора в сейф начальнику лаборатории чисто спонтанно включил прибор, индикатор которого был направлен на стену, отделявшую нашу лабораторию от лаборатории кафедры «ядерной физики». Как мы знали, стенка была толщиной в полкирпича.

Прибор зашкаливал. Я позвал нашего начальника, Олега Шаповалова, и мы пошли к соседям. Нас они не пустили из-за «секретности проводимых ими опытов». Олег им сказал, в чём дело. Они утверждали, что у них ничего такого не происходит. Но Олег сказал, что вызовет комиссию и будет расследование.

Не знаю, что они там делали и что сделали, чтобы этого не было, но радиационный фон исчез. Мы снова замеряли. И именно в этот момент меня пригласили поехать в геологическую экспедицию. Я думал, что головные боли были вызваны радиацией, и с радостью решил избавиться от этих головных болей.

Я поступил во ВСЕГЕИ и уехал на всё лето в район Сартавалы-Питкеранты, на севере от Ладожского озера. Что самое интересное, что там был повышенный фон радиоактивности, и у меня всё лето болели зубы так что не помогали болеутоляющие таблетки, а в двух этих городах в то время не было ни одного зубного врача. А по возвращении в Ленинград зубная боль прекратилась. Зубной врач, к которому я сходил, рассверлил и опломбировал зуб, сказал, что нерв сам сгнил, и его удалять не потребовалось.

В этой экспедиции мы ходили с проверкой предыдущих экспедиционных исследований с целью обобщения картины наличия полезных ископаемых северного приладожья.

Местность была ещё не совсем очищена от военных остатков. Мы находили гранаты, нашли ящик взрывчатки для буровых работ и тому подобное. У меня была «книжка взрывника» с прошлой работы, и поэтому наша научный руководитель экспедиции Жанна Диадоровна поручала нам с начальником экспедиции Юлием Александровым иногда взрывать такие места, где в кварцевых жилах виднелись признаки рудных вкраплений.

В одном месте, которое местные называли «Долиной смерти» (таких долинок, в которых на одном и том же месте то наше подразделение попадало под шквальный пулеметный огонь, то финско-немецкое под такой же наш огонь, причем несколько раз за войну, было довольно много). Мы осматривали скалу с кварцевой жилой, и я обратил внимание, что по полю разбросаны какие-то маленькие кочки, хотя поле не было болотистым.

Это оказались каски убитых немецких солдат, которые с войны так и лежали на поверхности с винтовками, гранатами, нож-штыками и патронами. Взрывчаткой из их гранат мы подорвали кварцевую жилу, и набили мешки «силикатной пробой».

А под самой скалой стоял пулемет «максим» и лежали кости трёх наших солдат и офицера. Орден офицера, его пистолет и, кажется, его сохранившийся документ Юлий отнёс в райком партии, указав на карте, где это найдено. Там же оставалось много разбросанного ещё пригодного оружия! Но особого интереса это сообщение не встретило, так как весь район был в таком же состоянии.

Примерно 30 лет

Я шел в районе новостроек через пустырь, покрытый жидкой глиной по узкой утоптанной тропинке.

Мне навстречу шла пожилая пара, и я уступил дорогу, отступив влево, и, поскользнувшись, взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие. Шедшая за людьми молодая овчарка прыгнула и, укусив меня за руку, сразу отпрыгнула и убежала.

Я вернулся на тропинку и удивлённо осмотрел окровавленную руку. Хозяева собаки не заметили происшедшего и шли дальше.

*

Лето 1980 года в геологической экспедиции (34 года).

Вертолёт, из-под которого умчался, сидевший посреди поляны на холмике заяц-беляк, выбросил нас, пять рабочих экспедиции, и наши мешки с едой, инструментами и палатками с высоты примерно полтора метра в глубокий снег на поляну в небольшой долине между невысоких уральских гор, которую полукругом обтекала речка Недысей, и улетел.

Поставив для себя одну большую палатку и водрузив посреди поляны высокую мачту для рации, мы начали в округе валить сухие ели и сосны, и перетаскивать их к месту, где собирались построить баню. За две недели снег с поляны на берегу речки полностью сошел, речка вскрылась и ревела, наполнившись талой водой, стекавшей с соседних гор. Посреди речки, как раз напротив нашей палатки вверх бил примерно двухметровый фонтан. Когда вода спала, выяснилось, что в середине русла речки лежал камень особенной формы, направлявший в половодье струю воды вверх, а в обычное время речка его спокойно обтекала.

Когда мы через месяц работы закончили строительство бани и проконопатили её мхом-долгунцом, который нашелся тут же в маленьком болотце посреди нашей поляны, а также изготовили деревянные каркасы для палаток для всей экспедиции, вертолёт привёз остальных членов экспедиции. Два дня ушло на устройство в склоне холма печи для выпечки хлеба.

Когда со всеми строительными работами было покончено, и на следующий день должен был вертолёт начать развозить нас по «точкам», из которых мы должны были ходить в однодневные маршруты, мы натопили баню и «праздновали» начало сезона.

После бани ребята попросили меня показать каратистские удары ногами в прыжке, и я, не размявшись как следует (и немного «под-шафе»), начал демонстрировать. Неудачно приземлившись, я вывихнул колено. Колено закрепили «лубками» из коры, и встал вопрос, как же долго я не смогу ходить в маршруты, и не следует ли меня завтра отправить назад в Москву, но один из геологов, Олег Егоров, поистине богатырского сложения, бывший десантник, взял меня в напарники, сказав, что, если будет нужно, он меня на себе донесёт, а он бы смог.

Через полтора месяца «бегания по горам» я уже почти перестал хромать и в лагере снимал свой «лубок».

*

О прадеде Семен Петровиче Вуколове

Иногда меня бабушка брала с собой в гости к своим старым знакомым и родственникам. Обычно мне давали книжку с картинками, или я играл с кошкой, пока взрослые были заняты воспоминаниями о молодости и прочими разговорами «ребенку неинтересными». Но часто что-то меня настораживало, и я начинал прислушиваться. Кое-что мне запало в память, так как было непонятно, или, когда в рассказе присутствовала героика.

Однажды бабушка рассказывала о своём отце Семене Петровиче Вуколове. Это был единственный случай, как она помнила, что Семён Петрович выругался. А дело было так: он пошел на кухню за чем-то и обнаружил, что через чёрный ход туда пробрался молодой человек, явно вор. Семён Петрович схватил кочергу и с криком: «Сакре кошён!», - выгнал вора, закрыл за ним дверь на крюк, затем совершенно спокойно взял на кухне, что ему было нужно и пошел, как ни в чём не бывало, в столовую.

Мне запомнилось это ругательство. Моя мама преподавала французский. На мой вопрос: «Что это значит, это что, такое ругательное слово по-французски?», она сказала, что не понимает, почему эти слова являются ругательством. Примерно лет через десять у нас в гостях сидела француженка, дворянского происхождения, которая училась в педагогическом институте и под руководством мамы, как мне кажется, должна была защищать то ли диплом, то ли диссертацию, чтобы стать во Франции преподавателем русского языка.

Мама вдруг вспомнила мой вопрос и попросила француженку объяснить это выражение. Та смутилась и сказала, что «такое в приличном обществе не произносят, особенно при дамах». Потом они разобрали по частям: «Сакре» - значит «святой», а «кошён» (немного искаженно) значит: «поросёнок», – то есть это совершенно несовместимые понятия, а поэтому это ругательство.

***

Рассказывали про Семён Петровича

Когда Семён Петрович организовал лабораторию, затем ставшую кафедрой, в Технологическом институте, ориентированную целиком на изобретение и разработку методов применения порохов и взрывчатых веществ, и эта лаборатория уже некоторое время продуктивно работала, его предупредили, что назавтра его посетит высокое начальство, Великий Князь, брат Императора. Весь вечер весь состав лаборатории занимался тяжелым трудом. Вытащили из запасников и расставили в лаборатории «монстров», огромные испытательные «приборы», предназначенные, например, для испытания взрывчатых веществ на чувствительность к удару и прочих качеств.

Их расставили в виде своеобразного лабиринта. Семён Петрович высокого гостя встретил в дверях очень почтительно и повёл по лаборатории, легко обходя чугунных литых «монстров», а через некоторые просто перепрыгивая, и рассказывал о их назначении, почтительно извиняясь за то, что «тут немножко тесно». Потом поднялись на второй этаж, где был «кабинет» - стол с двумя креслами за лёгкой перегородкой. Семён Петрович показал высокому гостю образцы веществ и снаряженных взрывоопасных предметов. Затем достал из вытяжного шкафа стакан с гремучей ртутью, маленькой ложечкой взял из стакана каплю гремучей ртути и капнул на стальную плиту, лежавшую на столе, ударил по ней молоточком. Звонкий взрыв ударил в уши.

«Вот, видите, наша продукция взрывается!», - сказал он, достал папиросу, зажег её спичкой, затянулся, пустил дым, а горящую спичку резким движением затушил в стакане гремучей ртути. Великий князь поспешил на выход, пообещав, что с помещениями вопрос будет решен, и помещения были действительно предоставлены. Семён Петрович не курил совсем. Ему было, по его собственным словам, очень трудно не закашляться, и … потом не рассмеяться.

*

Рассказывали ученики Семен Петровича, что как-то зачем-то поехали в Кронштадт на батарею тяжелых орудий. Семен Петрович в Кронштадте был в первый раз и любовался по дороге зданиями. В какой-то момент он не заметил, куда свернули сопровождавшие его люди, куда дальше идти было неизвестно.

Он достал из кармана газету, присел на уличную тумбу, и стал читать. Через несколько минут сопровождающие обнаружили, что Семён Петрович отстал и вернулись к нему.

Интересно, что в дальнейшем некоторые из его учеников считали этот случай признаком его гениальности и хладнокровия, а некоторые признаком его невнимательности и неспособности ориентироваться в ситуации.

*

Другая история про прадеда Семён Петровича.

Когда арестовывали моих дедушку Алексея Дмитриевича и бабушку Лидию Семеновну, сотрудники ОГПУ НКВД произвели обыск во всей квартире, в том числе в комнате Семен Петровича. Никакого компромата найдено не было, но дедушку с бабушкой арестовали и увели. После их ухода обнаружилось, что пропали золотые вещи Семён Петровича и его покойной жены, в том числе французский орден «Почётного легиона» и золотые часы с гравировкой «За изобретение бездымного пороха …».

Семён Петрович отправился на Литейный и вернул похищенное. Как ему это удалось, он никому не говорил. Через несколько лет друг деда Михаил Михайлович Ермолаев рассказал, как его вызвали на допрос к большому начальству (он тоже был арестован), и в кабинет ворвался растрёпанный Семён Петрович, который выдал длинную тираду о недопустимости содержать на службе в правоохранительных органах воров и мошенников, что их нужно строго наказать. Потом он объяснил, что производился обыск и был арестован его зять. Он не знает в чём тот виноват, но надеется, что это ошибка. Но вот ошибкой не является, что производившие обыск люди украли у него орден и наградные золотые часы, которые ему вручили за изобретение бездымного пороха, а также вещи его покойной жены. Он требует вещи вернуть, а виновных наказать.

Большой начальник залебезил, забыв о арестованном и прочих делах, убежал и вскоре вернулся с перечисленными вещами. Он обещал, что виновные будут наказаны. После ухода Семена Петровича этот начальник не был в состоянии продолжать допрос, и велел арестованного (Михаила Михайловича) увести в камеру. Кстати, о заинтересовавшем меня, подростка, явлении. Я слышал довольно много историй о допросах, судах тройки и прочих явлениях того времени и не понимал логики происходящего. Поэтому у меня хотя и никогда не было страха, но и не было уверенности, что я в безопасности в отношении произвола наших органов безопасности. Судьба людей была настолько непредсказуемой, что можно было только диву даваться. Вот, к примеру, пара случаев, связанных с судьбой дедушки Алексея Дмитриевича Лебедева.

С ним в одной камере сидел, как тогда говорили, «интеллигент паршивый», учитель, слабый человек, всего боявшийся и буквально трясшийся от страха. По сути, за ним не было никакой вины. Он просто не донёс о том, что при нём рассказывали анекдоты. Следователь «почесал репу», и придумал обвинение, что этот человек настолько ненавидел Советскую Власть и лично Товарища Сталина, что решил, что, когда Товарищ Сталин приедет в Ленинград и будет проезжать по Литейному мосту, взорвать этот мост. Затем этого человека начали избивать, заставляя подписать эту галиматью. Ему говорили, что расстреляют его всё равно, но, пока он не подпишет, будут бить. Грозили и ещё более серьёзными пытками. Для этого слабого духом человека и простого битья было достаточно, и он всё подписал в надежде (!!!) на близкую смерть. Его предупредили, что, если он на суде откажется от показаний, то очень пожалеет потом об этом. Его продержали ещё в камере, пока не прошли синяки, и привели на суд.

Судила «тройка». Три могучих, здоровых офицера. Утро, хорошая погода. По традиции выпили по пол стакана из графина и обратили внимание на щуплого, хилого подсудимого.

Просмотрели содержание обвинения. Возник вопрос: «Тут не сказано, чем вы собирались взрывать мост, есть ли у вас уже необходимое взрывчатое вещество?», - «Нет, пока нет. Ну порохом», - профессиональные военные покатились с хохота. Второй вопрос: «Где вы собирались порох приобретать?», - «Ну, через охотников», - Как вы думаете, сколько пороха вам потребовалось бы?», - «Ну, пуд или два, наверно». – Было всё понятно. Последовал вопрос: «Вас сильно били?», - подсудимый заплакал, его трясло, но он твердил, что его не били. Его тут же выпустили. В камеру он не вернулся, и дед, и другие сокамерники посчитали его погибшим. Когда мой дед, Алексей Дмитриевич, после войны шел через Литейный мост, то на этом мосту встретил этого своего бывшего сокамерника. Оба обрадовались. Тот спросил: «Вас тоже тогда отпустили?», - дед мой ответил, что нет, что был недавно отпущен по амнистии. Бабушка как-то сказала, что это высшие силы таким образом избавили (можно сказать: спасли) дедушку от необходимости принимать участие в войне.

*

Другой такого же рода парадоксальный случай, особенная судьба. Друг моего дедушки, Михаил Михайлович Ермолаев, учёный, доктор наук, исследователь океанского дна и прочего такого (он как-то сказал, что он гидрогеолог), человек большого юмора, всегда весёлый, вернее радостный, собирал интересные истории и анекдоты и записывал их. У него накопилось уже несколько (кажется четыре) толстых «общих тетрадей» в клеенчатой обложке, когда на него кто-то донёс, что он собирает политические анекдоты, в том числе о Сталине. Его арестовали.

Тетради нашли, в них заглянули, ужаснулись, перевязали специальным образом, наложили сургучные печати и написали: «Не вскрывать!». Когда Михаила Михайловича вызвали к следователю, на столе лежал донос и опечатанный конверт с его тетрадями. Следователь покрутил пакет, вскрывать было нельзя.

«Ну-ка расскажи, что тут у тебя!», - «Я собирал различные истории и анекдоты, но распространением не занимался и не буду, можете почитать сами», - тупик, предъявлять, по сути нечего. Тогда следователь эту историю с анекдотами отложил в сторону, и написал более или менее стандартную шпионскую схему, как всегда в таких случаях включив туда фамилии из записной книжки. Михал Михалыча стали избивать, чтобы он подписал, тогда можно будет арестовать и всех перечисленных. Вот за них-то Михал Михалыч и испугался.

Он почувствовал, что сначала его покидает сознание, а только потом физические силы. Он испугался, что, потеряв сознание, он может в полуобмороке подписать что угодно и этим подведёт людей, подвергнет их опасности.

Его тоже убеждали, что его всё равно расстреляют, только, пока не подпишет будут бить и мучать. «Вы же умный человек, должны понять, что у всех в нашем государстве есть план, который надо выполнить. У нас план на посадку врагов народа, и мы должны его кровь из носу, но выполнить.». Тогда он предложил следователю компромисс: «Я вам подпишу, что я совершил такие преступления, которые я мог совершить один, но никого к этому не приписывайте!».

Неожиданно это следователю понравилось. Он собрал кучу нераскрытых дел и составил новое обвинение. Михал Михалыч внимательно прочитал, внёс поправки: там, где преступление не мог совершать человек в одиночку, он вычеркнул, и потребовал всё заново переписать. Следователь переписал. Михал Михалыч снова всё внимательно прочитал, сделал прочерки в таких местах, где можно было что-то ещё вписать, и подписал.

Его привели на суд тройки. Как и в выше описанном случае, было утро, хорошая погода, у офицеров хорошее настроение. Прочитали обвинение. Удивленный вопрос: «И вы это всё сделали один? Один?», - Михал Михалыч улыбнулся: «А что мне оставалось делать?», - всё было ясно, но был вопрос: «Но вас арестовали за коллекционирование антисоветских анекдотов?», - «Я не считаю их антисоветскими, можете сами почитать, это народный фольклор, извините за тавтологию!», - «Но мы не имеем права вскрыть этот пакет!», - «Но это уже не моя трудность, я собирал фольклор, народное творчество, но распространением не занимался!», - трое судей переглянулись, посмотрели в окно, погода хорошая, старший придумал: «Отправляйтесь в Свердловск, ваши документы мы перешлём в городскую прокуратуру, считайте себя административно высланным». – «Дайте мне на руки направление в эту прокуратуру». – Один из офицеров написал: «Настоящим направляется Михаил Михайлович Ермолаев, … года рождения в прокуратуру города Свердловска и Свердловской области», - подписал и протянул Михал Михалычу. «А печать?», - офицер сходил и поставил печать. Распрощались за руку. Кроме этой бумажки документов у него на руках не было.

Пришел домой. Жена и дети в восторге: «Папу отпустили!», - «Не так всё просто, я должен срочно ехать в Свердловск!». Собрали небольшой чемоданчик, набрали немного денег, и он отправился на вокзал. Билетов нет, люди спят на полу перед кассой. Михал Михалыч пошел в привокзальное отделение милиции, предъявил свою бумажку и потребовал у начальника отделения, чтобы тот «пробил литер до Свердловска с пересадкой в Москве». Милиционер отдал честь и сбегал за «литером». Михал Михалыч поблагодарил.

В Свердловск он приехал ближе к вечеру. Нужно было где-то переночевать. В гостиницу соваться без паспорта было нельзя. Расспросив старушек на завалинке, нашел старушку, которая сдавала «угол». Переночевал. Утром отправился в прокуратуру: «К вам должны были поступить мои документы из Ленинградской прокуратуры», - «Вы арестованный?» - «Как видите, нет», - «Где вы поселились?», - «Здесь недалеко», - «Пока не поступали, приходите завтра после разбора почты, после … часов». Следующей проблемой было почти полное отсутствие средств к существованию. Устроиться на работу без паспорта нельзя было даже дворником. И вот, почти напротив прокуратуры, в «Лесхозе» после очередного почти безнадежного разговора с человеком без документов, только с бумажкой-направлением в прокуратуру, его вяло спросили: «Собственно, а кто вы по профессии?», - «Геолог, гидрогеолог», - «Берёзу от сосны отличите?», - «Да!», - «Фото на документ найдётся?», - «Есть».

На его имя заполнили удостоверение инспектора-объездчика лесных массивов, дали задание производить по-квадратно обсчёт хвойных и лиственных пород деревьев, учёт сушняка, нарушения противопожарных правил и прочее такое. Регулярно сдавать отчёт о проделанной работе. На конюшне дали лошадь и седло. Сначала давали квадраты почти в черте города, поэтому он мог в конце дня заходить в прокуратуру. Наконец, из Ленинграда пришла бандероль с документами. Просмотрев документы, местный чиновник спросил: «Мне не понятно зачем вас к нам направили, если можете, объясните. Кто вы по профессии, чем сейчас занимаетесь?», - «Зачем меня к вам прислали я и сам толком не знаю, по профессии я гидрогеолог, сейчас работаю в «Лесхозе города Свердловска», вот моё удостоверение с печатью лесхоза.

Ему отдали все его документы, записали его место временного проживания и место его временной работы, и отпустили, сказав, что работника его профиля им пока не нужно, если понадобится, вызовут. Его так ни разу и не вызвали. Сначала ему поручали в лесхозе инспекцию ближайших участков лесного хозяйства, потом стали посылать в дальние районы Свердловской области.

Он в горах наткнулся на тайный монастырь староверов. Весной 1945 года он был у них. Его позвал к себе старец-настоятель и сказал, что на днях закончится война, будет амнистия и Михал Михалыч сможет вернуться домой в Ленинград. Когда он вернулся в Свердловск, на улицах кричали «Ура! Победа!». Он на всякий случай зашел в прокуратуру и спросил, может ли он вернуться в Ленинград и приступить к основной работе. Ему ответили, что у них для него работы нет, претензий к нему тоже, может отправляться, куда хочет. Он приехал в Ленинград, пришел в свой Университет, сообщил, что вернулся из эвакуации, приступил к работе.

Я недавно познакомился с воспоминаниями детей Михаила Михайловича о этом периоде их и его жизни (с приложением переписки и документов). Оказалось, что я запомнил очень неточную версию. Видимо, мне, тогда малолетнему подростку, рассказали сокращенную версию, которую я мог понять, усвоить.

***

Семён Петровича тоже арестовывали по доносу. Когда он приехал в Москву и сошел с поезда (ему нужно было участвовать в каком-то совещании), к нему подошли, арестовали, отвезли на Лубянку. Следователь предъявил ему обвинение в очернении Советской Власти, антисоветской агитации и пропаганде. Обвинение основывалось на доносе (судя по почерку) самого любимого ученика, талантливого химика (кажется, по фамилии: Лейтман), в котором говорилось, что профессор ругал в присутствии сотрудников руководимой им кафедры руководство страны и военных за бестолковость и прочее такое. Дежурный следователь выписал постановление о задержании и содержании под стражей, и, так как было уже поздно, арестованного отправили в камеру. Семён Петрович постучал в дверь камеры и потребовал бумагу, перо и чернила, которые ему дали, считая, что арестованный напишет донос или что-то подобное. Но он дал длинный список каких-то названий. На вопрос, что это такое, он ответил, что это список книг и химических журналов, которые должны быть у него через два часа. Дежурный надзиратель сообщил о странной просьбе следователю. Тот в ярости, что его разбудили, стал кричать на Семён Петровича: «Какие ещё книги, тебя завтра, контра проклятая, расстреляют!», - на что Семён Петрович спокойно ответил: «Расстреливать будут только завтра, а сегодня для работы мне нужны эти материалы! Приглашаю вас посмотреть, как будет умирать русский учёный!».

Это было для следователя слишком, и он выпустил, просто выгнал Семён Петровича на свободу без каких-либо документов. Ночью по Москве ходить было небезопасно, но ему повезло, ни один патруль его не остановил. Он добрался до брата своего зятя, Дмитрия Дмитриевича Лебедева, там провёл остаток ночи, а утром отправился обратно на Лубянку, и потребовал вернуть все его документы и докладные записки, которые он приготовил для совещания. Ему всё вернули, хотя, вероятно и естественно, не извинились. По возвращении, на работе он не сказал ни слова, но любимым стал другой его ученик, талантливый химик, Лев Ильич Богал, который после смерти Семена Петровича стал заведующим кафедрой. В сороковом году сотрудники НКВД пришли явно с целью арестовать Семена Петровича, когда он лежал на столе на кухне в гробу. Они постояли немного и ушли, выразив соболезнование близким.

Я слыхал о ещё двух случаях, когда приходили арестовывать человека как раз тогда, когда он, умерший, лежал в гробу.