— Ты спишь до обеда, пока я на совещаниях, а потом говоришь, что устала?! От чего ты устала? От сериалов?! Я просил тебя забрать мой костюм из химчистки три дня назад! Тебе было лень пройти два квартала?! Я иду на встречу в мятом пиджаке из-за твоей безалаберности! Всё, ищи работу, хватит деградировать у меня на шее! — заявил муж жене, с грохотом бросая кожаный портфель на пол прихожей.
Артем стоял в дверном проеме гостиной, тяжело дыша. Его лицо, обычно спокойное и собранное, сейчас покрывали красные пятна гнева. На нем был тот самый злополучный пиджак — темно-синий, дорогой, итальянского кроя, но выглядел он так, словно его жевала корова, а потом выплюнула за ненадобностью. Ткань на спине собралась в гармошку, лацканы топорщились, и даже галстук казался каким-то поникшим, словно ему было стыдно за хозяина.
В комнате царил полумрак. Тяжелые шторы «блэкаут», которые Яна выпросила полгода назад для «качественного сна», были наглухо задернуты, не пропуская ни лучика закатного солнца. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пахло смесью лавандового освежителя, остывшего кофе и человеческого тела, которое слишком долго не покидало горизонтального положения.
Яна даже не вздрогнула от крика. Она лежала на диване, свернувшись калачиком под пледом, и лениво водила пальцем по экрану планшета. Единственным источником света было холодное голубоватое свечение гаджета, которое выхватывало из темноты ее бледное лицо, растрепанный пучок немытых волос на макушке и пустую кружку с засохшим ободком на журнальном столике.
— Тем, не ори, пожалуйста, — протянула она, не отрывая взгляда от экрана. Голос ее был сонным, тягучим, с легкой хрипотцой, какая бывает у людей, проснувшихся всего пару часов назад. — У меня мигрень начинается от твоих децибел. Ты нарушаешь мою энергетику. Я только настроилась на позитивный лад после медитации.
— Медитации? — Артем сделал шаг в комнату, наступая на какой-то шуршащий пакет из-под чипсов. — Ты называешь медитацией просмотр ленты соцсетей пять часов подряд? Яна, очнись! Я сегодня сидел перед советом директоров. Там были люди, чьи часы стоят больше, чем наша машина. И я выглядел как школьник, который достал форму из задницы!
Он сорвал с себя пиджак и швырнул его на кресло. Пиджак безвольно сполз на пол, но никто не поспешил его поднять.
— Ты преувеличиваешь, — Яна наконец соизволила заблокировать планшет и приподнялась на локте. На ней была растянутая футболка с принтом какого-то аниме, которая висела на одном плече. — В современном мире всем плевать на дресс-код. Цукерберг вообще в одной майке ходит. Главное — это твой внутренний стержень, а не тряпки. Ты слишком зациклен на материальном, Артем. Это тебя и разрушает.
— Меня разрушает то, что моя жена превратилась в комнатное растение! — рявкнул Артем, проходя вглубь комнаты и резко раздергивая шторы.
Яна зашипела и закрыла глаза руками, словно вампир, которого вытащили на солнце. Пыль, поднявшаяся в воздух, заплясала в лучах вечернего света, освещая беспорядок: разбросанные по полу носки, стопку непрочитанных, но купленных журналов, тарелку с засохшими корками пиццы на полу у дивана.
— Закрой! — взвизгнула она. — У меня глаза болят! Я же просила, я — сова! Мой организм не переносит яркий свет до шести вечера. У меня смещенные циркадные ритмы, я читала об этом статью. Это генетика, Артем, с этим ничего не поделаешь. Я живу по своему внутреннему хронометру.
Артем смотрел на нее с такой смесью жалости и отвращения, что ему самому стало страшно. Раньше, когда они только поженились, эта ее «расслабленность» казалась ему милой богемностью. Она говорила, что ищет себя, что офисная работа убивает в ней творческое начало. Он кивал, соглашался, брал на себя ипотеку, продукты, счета. Он думал, что дает ей время расправить крылья. Но вместо крыльев у нее выросли корни, которыми она вросла в этот диван.
— Генетика? — переспросил он тихо, и этот тон был страшнее крика. — Твоя генетика мешает тебе пройти триста метров до химчистки? Или твои циркадные ритмы не позволяют нажать кнопку на стиральной машине? Я просил тебя об одной вещи. Об одной, Яна! Забрать костюм. Квитанция лежала на тумбочке. Я звонил тебе в обед, напоминал. Ты сказала «угу».
— Я забыла, — она пожала плечами, снова укладываясь на подушку. — Я смотрела вебинар по раскрытию женственности, там была очень важная часть про принятие себя. Я так увлеклась, что потеряла счет времени. А потом поняла, что уже поздно, и у меня нет сил одеваться, краситься... Там же люди, на улице. Это стресс. Ты же знаешь, я интроверт, мне тяжело лишний раз выходить из зоны комфорта.
— Стресс? — Артем нервно рассмеялся. — Стресс — это когда генеральный директор спрашивает меня, почему я выгляжу так, будто спал на вокзале, а я должен улыбаться и презентовать проект на три миллиона. А выйти из дома за костюмом — это не стресс, Яна. Это жизнь. Обычная взрослая жизнь, от которой ты так старательно прячешься под одеялом.
— Не дави на меня, — в ее голосе появились обиженные нотки. — Ты пришел злой, срываешь на мне свои комплексы. Я не виновата, что у тебя токсичный коллектив. Дом должен быть местом силы, а ты приносишь сюда негатив. Я чувствую, как моя аура темнеет от твоего присутствия. Мне теперь придется чистить чакры полвечера.
Артем смотрел на нее и понимал, что диалога не получается. Они говорили на разных языках. Он — на языке ответственности и фактов, она — на языке выдуманных проблем и псевдопсихологического бреда из интернета.
— Чакры, значит... — Артем медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как его шею сдавливает не воротник, а безысходность. — Хорошо. Чисти чакры. Только скажи мне, о просветленная, что мы будем есть? Или еда тоже материальна и низменна для твоей высокой души?
Он развернулся и пошел на кухню, уже зная, что увидит там. Надежда на то, что в холодильнике найдется хоть что-то, кроме повесившейся мыши, таяла с каждым шагом. Яна осталась лежать, снова разблокировав планшет. Ей казалось, что буря миновала, что Артем сейчас поворчит, сделает себе бутерброд и успокоится, как это бывало сотни раз до этого. Она не понимала, что сегодня механизм терпения дал окончательный сбой, и шестеренки их брака начали перемалывать друг друга.
На кухне было не просто грязно — здесь царила атмосфера заброшенности, какая бывает в квартирах одиноких алкоголиков или в студенческих общежитиях во время сессии. Артем включил свет, и лампочка под потолком безжалостно высветила масштаб бедствия. Раковина была забита посудой так плотно, что крана почти не было видно. На поверхности воды, заполнившей кастрюлю с присохшей гречкой, плавала радужная жирная пленка. Стол был липким на ощупь, усыпанным крошками, пятнами от сладкого чая и фантиками от конфет.
Артем подошел к холодильнику, чувствуя, как желудок сводит голодной судорогой. Он не ел с самого утра — кофе на лету, стакан воды на переговорах и нервы вместо обеда. Он рванул дверцу на себя.
Внутри его встретила морозная пустота. На средней полке сиротливо стояла банка с засохшей горчицей, початая упаковка майонеза и, как насмешка, три тканевые маски для лица с экстрактом улитки. Ни колбасы, ни яиц, ни даже завалявшегося куска сыра. В отсеке для овощей сморщилась и почернела половинка лимона.
— Ты опять хлопаешь дверцами, — раздался голос Яны за спиной. Она вошла на кухню, шаркая стоптанными тапками, и прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. В её позе читался вызов. — Артем, ты ведешь себя как бытовой фашист. Тебе обязательно нужно контролировать каждый сантиметр пространства?
— Я не контролирую, Яна, я хочу жрать, — Артем медленно закрыл холодильник. Звук вышел глухим и тяжелым, как удар земли о крышку гроба. — Я работаю по десять часов в сутки, чтобы оплачивать эту квартиру, этот холодильник и интернет, в котором ты живешь. Я имею право рассчитывать на ужин? Или хотя бы на наличие продуктов, из которых я мог бы его приготовить сам?
— Опять ты за своё, — Яна закатила глаза и прошла к столу, сдвигая в сторону гору грязных чашек, чтобы поставить локти. — У нас доставка работает круглосуточно. Закажи суши. Или пиццу. В чем проблема? Мы живем в двадцать первом веке, Артем. Стоять у плиты — это архаизм. Я не кухарка, чтобы тратить свою молодость на котлеты.
— У меня нет денег на суши, — тихо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Карта пуста. Списание за ипотеку было вчера. Аванс через три дня. Я рассчитывал, что ты сходишь в магазин. Я перевел тебе пять тысяч позавчера. Где они?
Яна на секунду смутилась, но тут же вернула себе уверенный вид.
— Я купила курс по нутрициологии. Там была скидка восемьдесят процентов, грех было не взять. Это инвестиция в наше здоровье, между прочим. Я теперь буду знать, как правильно питаться, чтобы жить до ста лет.
— Правильно питаться? — Артем обвел рукой кухню. — Чем? Воздухом и майонезом? Яна, ты купила курс о еде вместо еды. Ты слышишь себя? Это сюрреализм какой-то.
Он подошел к столу, где стоял её раскрытый ноутбук. Экран ещё светился.
— Не трогай, это личное! — взвизгнула она, пытаясь захлопнуть крышку, но Артем перехватил её руку. Его пальцы были холодными и жесткими.
— Давай посмотрим, как ты «развиваешься», — он развернул ноутбук к себе. — Ты же говорила, что ищешь призвание. Что читаешь серьезные статьи.
На экране было открыто с десяток вкладок. Артем начал переключать их одну за другой, вслух комментируя содержимое.
— Так... «Тест: Какой ты хлебушек?». Очень познавательно. Дальше. Маркетплейс... Корзина на двадцать тысяч: патчи, ароматические свечи, пижама с единорогами. Серьезная заявка. Дальше... Форум «Как заставить мужа дарить подарки чаще». Блестяще. И, конечно же, три вкладки с сериалами и лента соцсети с фотографиями чужой красивой жизни.
Артем отпустил мышку и посмотрел на жену. Яна стояла красная, но не от стыда, а от злости. Её «мастерская» была разоблачена, её «важная ментальная работа» оказалась пшиком.
— Ты нарушаешь мои границы! — выпалила она. — Ты не имеешь права рыться в моем браузере! Я отдыхала! Я имею право на отдых! У меня сложный период, я ищу себя, я пробую разные направления! А ты... ты приземленный сухарь. Тебе лишь бы брюхо набить и в чистой рубашке ходить. Ты не понимаешь тонкой душевной организации!
— Я понимаю одно, — Артем оперся руками о липкий стол, нависая над ней. — Я понимаю, что твоя «тонкая организация» — это обычная лень, завернутая в красивую обертку из интернетных цитат. Ты не устала, Яна. Устают шахтеры. Устают врачи на дежурствах. Устают матери с тремя детьми. А ты устала от безделья. Твой мозг атрофируется от этих тестов про хлебушек. Ты говоришь про биоритмы? Твой биоритм — это ритм паразита.
— Не смей меня оскорблять! — Яна топнула ногой, и с края стола со звоном упала чайная ложка. — Я делаю вклад в наши отношения! Я создаю уют! Я работаю над собой, чтобы быть интересной личностью!
— Уют? — Артем пнул ногой пакет с мусором, который стоял у двери уже второй день. Из пакета выкатилась пустая бутылка из-под вина. — Вот это уют? Гниющие остатки еды? Вонь? Ты не работаешь, не учишься, не ведешь быт. Ты просто существуешь в этой квартире, как плесень, которая медленно захватывает пространство.
Яна задохнулась от возмущения. Ей хотелось ударить его, расцарапать это спокойное, уставшее лицо, которое смотрело на неё с таким презрением.
— Если я такая плохая, зачем ты со мной живешь? — выкрикнула она свой последний козырь. Обычно после этой фразы Артем начинал оправдываться, говорить, что любит, что просто погорячился.
Но сегодня сценарий изменился.
— Хороший вопрос, — Артем выпрямился. В его глазах погас последний огонек надежды найти здесь понимание. Остался только холодный расчет. — Я задаю его себе каждый раз, когда захожу в эту квартиру. И знаешь, сегодня я наконец-то нашел ответ. Я живу с тобой по инерции. Потому что привык тащить этот чемодан без ручки. Но у меня, Яна, заболела спина.
Он достал из кармана телефон. Яна напряглась.
— Что ты делаешь?
— Решаю твою проблему с поиском себя, — Артем открыл приложение с вакансиями. — Раз ты так устаешь дома, тебе нужна смена обстановки. Тебе нужно общество. Коллектив. График.
— Я не пойду в офис! — взвизгнула она. — Я творческая личность! Я не могу сидеть с девяти до шести в душной коробке! Это убьет мой потенциал!
— Твой потенциал сейчас — это лежать на диване и деградировать, — отрезал Артем. — Но сладкая жизнь закончилась. С завтрашнего дня ты выходишь в реальный мир. И поверь мне, он тебе не понравится.
Артем провел пальцем по экрану смартфона, и белое свечение отразилось в его усталых глазах. Он не просто искал вакансии, он искал способ вернуть свою жену с небес на землю, причем без парашюта. В кухне повисла тяжелая, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника, который, в отличие от Яны, работал исправно и без выходных.
— Итак, лот номер один, — голос Артема звучал как приговор судьи, зачитывающего вердикт. — «Требуется фасовщица на склад маркетплейса. График два через два, развозка от метро, бесплатные обеды». Идеально, Яна. Там не нужно думать о высоких материях, только руки и внимательность. И кормят. Твоя проблема с пустым холодильником решится сама собой.
Яна поперхнулась воздухом, словно ей предложили съесть живую жабу. Она выпрямилась, и её лицо исказила гримаса брезгливости, такая искренняя, что Артему на секунду стало смешно.
— Ты издеваешься? — прошипела она, нервно теребя край своей растянутой футболки. — Фасовщица? Я? Артем, у меня высшее гуманитарное образование! Я три года училась на факультете искусствоведения, пусть и не закончила, но у меня есть база! Я творческая единица! Ты хочешь, чтобы я, с моим тонким вкусом и чувством прекрасного, стояла в пыльном ангаре и клеила штрих-коды на китайские чайники? Это унижение!
— Унижение — это когда я, начальник отдела, занимаю у стажера тысячу рублей до зарплаты, потому что моя жена купила курс по дыханию маткой за пятнадцать тысяч, — Артем не повышал голос, но в его тоне звенела сталь. — Унижение — это когда я хожу в ботинках, у которых протекает подошва, и заклеиваю её суперклеем по утрам, пока ты спишь. А ты в это время заказываешь патчи с золотым напылением, чтобы убрать синяки под глазами от пересыпа.
Он сделал шаг к ней, и Яна инстинктивно вжалась в столешницу. Впервые за долгое время она увидела в муже не удобный банкомат, а мужчину, загнанного в угол.
— Следующий вариант, — продолжил Артем, не давая ей вставить слово. — «Кассир в супермаркет у дома. Обучение на месте». Прекрасно. Ты будешь общаться с людьми, как ты любишь. Социализация, — продолжил он, с жестоким удовольствием смакуя каждое слово. — Ты же жаловалась, что тебе скучно дома. Там и люди, и общение, и деньги. Реальные деньги, Яна, а не вымышленные лайки под фото чужой жизни. Тебе не нужно будет думать, что купить на ужин — ты будешь видеть, что покупают нормальные люди. И скидка для сотрудников есть.
Яна молча хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Её лицо пошло красными пятнами, а глаза наполнились злыми, бессильными слезами. Ей хотелось кричать, топать ногами, разбить этот проклятый телефон об стену, но что-то в глазах Артема — холодное, чужое — пугало её до дрожи. Она привыкла, что он мягкий, податливый, как пластилин, из которого она лепила свой удобный мирок. Но сейчас пластилин застыл и превратился в камень.
— Ты... ты чудовище! — наконец выдавила она, голос сорвался на визг. — Ты хочешь сломать меня! Превратить в серую мышь! Я создана для другого! Для высокого! Я пишу стихи! Я рисую! У меня есть потенциал блогера, мне просто нужно время на раскрутку! А ты... ты меркантильный сухарь! Тебе только деньги подавай!
— Деньги? — Артем горько усмехнулся. — Да, Яна, деньги. Те самые бумажки, которые я зарабатываю потом и кровью, пока ты спишь до обеда. Те самые бумажки, на которые ты покупаешь свои «инвестиции в себя». Знаешь, сколько я потратил на твой «поиск призвания» за последний год?
Он быстро набрал что-то в телефоне, открывая приложение банка.
— Курсы фотографа — двадцать тысяч. Камера лежит на антресолях, покрытая пылью. Курсы визажиста — пятнадцать тысяч. Косметика засохла. Курсы таролога — десять тысяч. Карты валяются под диваном. Итого, вместе с твоими «мелкими радостями» типа доставки еды и такси, набегает сумма, на которую можно было бы купить новую машину. Или сделать ремонт в этой убитой кухне.
Яна вздрогнула, словно от пощечины. Цифры били больнее слов.
— Ты считал? — прошептала она с ужасом. — Ты записывал каждую копейку? Как... как мелочно! Ты следил за мной? Ты что, бухгалтер своей собственной жены? Это низко, Артем! В семье не должно быть счета!
— В семье — нет, — согласился он, убирая телефон в карман. — Но у нас не семья, Яна. У нас паразитизм. Я — носитель, ты — паразит. И знаешь, что делают с паразитами, когда организм начинает болеть? Их травят.
— Не смей так говорить! — она схватила со стола кружку и с размаху швырнула её в раковину. Керамика со звоном разлетелась на осколки, но Артем даже не моргнул. — Я жена! Я женщина! Я имею право на поддержку! Если у меня кризис, ты должен быть рядом, а не пинать меня в грязь!
— Я был рядом три года, — тихо сказал он, глядя на осколки в раковине. — Три года я ждал, пока ты найдешь себя. Я поддерживал, когда ты бросала институт. Я утешал, когда тебя увольняли с работы администратора через неделю за опоздания. Я верил, когда ты говорила, что вот-вот начнешь зарабатывать на своём блоге. Но кризис затянулся, Яна. Это не кризис, это образ жизни. И я больше не хочу его спонсировать.
— И что ты сделаешь? — она вызывающе вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. — Выгонишь меня? Из моей собственной квартиры?
— Квартира куплена в ипотеку, которую плачу я, — напомнил он. — Но выгонять я тебя не буду. Пока. Я просто перекрываю кран. С завтрашнего дня, Яна, ты живешь на свои.
— На какие «свои»? — она растерянно моргнула. — У меня нет денег!
— Вот именно, — Артем развернулся и пошел к выходу из кухни. — У тебя нет денег. И не будет, пока ты не поднимешь свою «творческую» задницу с дивана и не начнешь работать. Любая работа, Яна. Хоть уборщицей, хоть курьером. Мне плевать. Но на мою шею ты больше не сядешь.
Он остановился в дверях и добавил, не оборачиваясь:
— И да, интернет я оплачу только в следующем месяце. Если, конечно, ты заработаешь на него сама. А пока — добро пожаловать в реальный мир. Без вай-фая и доставок.
Яна осталась стоять посреди грязной кухни, оглушенная и растерянная. Впервые в жизни её уютный кокон, сотканный из лени и самообмана, треснул по-настоящему. И в эту трещину подул холодный ветер перемен, от которого ей стало страшно до тошноты. Она посмотрела на свои руки с облупившимся маникюром и поняла: игра закончилась. Но вместо того, чтобы признать поражение, в ней закипала злость — глухая, детская обида на весь мир, который посмел потребовать от неё взросления.
Утро началось не с привычного запаха кофе, который Артем варил себе сам, стараясь не шуметь, а с оглушающей тишины. Яна проснулась от странного ощущения пустоты. Обычно сквозь сон она слышала звуки сборов мужа: шум воды в душе, тихий звон ложечки о чашку, шорох одежды. Сегодня квартира молчала, словно затаила дыхание перед прыжком в бездну.
Она потянулась за телефоном — рефлекс, выработанный годами. Палец привычно скользнул по иконке соцсети, но лента застыла. Значок Wi-Fi в углу экрана был перечеркнут крестиком. Яна нахмурилась и переключилась на мобильный интернет, но оператор безжалостно сообщил о недостатке средств на счете. Артем не шутил. Он действительно отключил всё.
— Мелочный тиран! — крикнула она в пустоту коридора, надеясь, что он еще дома.
Но ответом ей было лишь гулкое эхо. В прихожей не было его ботинок, а на крючке сиротливо висел ее плащ. Он ушел, даже не хлопнув дверью, не попрощавшись, не оставив записки. Просто исчез, вычеркнув её из своего утра.
Весь день прошел как в тумане ломки наркомана, у которого отобрали дозу. Яна слонялась из угла в угол. Без интернета время тянулось, как густая патока. Она попыталась включить телевизор, но кабельное тоже было заблокировано за неуплату. Тишина давила на уши. Квартира, которую она называла своим «местом силы», вдруг превратилась в клетку с облупившимися обоями и грязным полом. Взгляд то и дело натыкался на горы немытой посуды, на пыль, клубящуюся под диваном, на пятна на зеркале. Раньше она этого просто не замечала, уткнувшись в экран. Теперь реальность лезла в глаза со всех щелей.
К обеду желудок скрутило спазмом. В холодильнике по-прежнему царила морозная пустыня. Яна нашла в шкафчике пачку макарон — дешевых, слипшихся, купленных еще полгода назад «на черный день». Она сварила их без соли, потому что соль закончилась неделю назад, а новую купить было лень. Давясь пресным тестом, она чувствовала, как к горлу подкатывает комок жалости к себе.
— Вернется — я ему устрою, — бормотала она, ковыряя вилкой в тарелке. — Я уйду к маме. Пусть поживёт один в этой помойке. Посмотрю я, как он запоет без женской ласки.
Вечер наступил внезапно, накрыв город серыми сумерками. Щелкнул замок. Яна встрепенулась, приняла позу оскорбленной королевы на диване и приготовилась к скандалу. Она ждала извинений, цветов, или хотя бы пакетов с едой из доставки, которые он молча поставит на стол в знак примирения.
Артем вошел, держа в руках один небольшой пакет из супермаркета. Он выглядел спокойным, даже слишком. В его движениях не было ни гнева, ни усталости — только холодная, механическая эффективность. Он разулся, прошел на кухню и начал выкладывать продукты: кусок мяса, овощи, хлеб. Ровно на одну порцию.
— Ты даже не спросишь, ела ли я? — голос Яны дрогнул, разрушая отрепетированный образ гордой жертвы.
Артем обернулся. Он смотрел на нее так, словно видел впервые — как на предмет интерьера, который давно пора выбросить, но все руки не доходят.
— А зачем спрашивать? — спокойно ответил он, доставая сковородку. — У тебя есть руки, ноги и голова. Если ты голодна, значит, ты нашла способ добыть еду. Если нет — это твой выбор. Взрослые люди решают свои проблемы сами, Яна.
Зашипело масло, и кухню наполнил аромат жареного мяса с чесноком. У Яны потекли слюнки, а вместе с ними — слезы обиды.
— Ты садист! — выкрикнула она, вскакивая с дивана. — Ты специально это делаешь! Ты хочешь меня унизить, растоптать! Я твоя жена, а не соседка по коммуналке!
— Ты ошибаешься, — Артем перевернул стейк, не глядя на нее. — Соседка по коммуналке хотя бы платит за свою часть счетов и убирает за собой в туалете. Ты — иждивенец, который решил, что паразитирование — это профессия. Я подал на развод сегодня утром. Документы придут тебе по почте.
Мир Яны, шаткий и иллюзорный, рухнул в одну секунду. Слово «развод» прозвучало не как угроза, а как факт, не подлежащий обсуждению. Она застыла, хватаясь за спинку стула, чтобы не упасть.
— Ты... ты не можешь, — прошептала она. — А как же я? Куда я пойду? У меня ничего нет!
— У тебя есть месяц, — Артем выключил плиту и переложил мясо на тарелку. — Ровно месяц, пока нас не разведут официально. За это время ты можешь найти работу и снять комнату. Или поехать к родителям. Это уже не моя забота. Ипотечная квартира остается мне, брачный контракт мы подписывали, если ты помнишь, хотя вряд ли ты читала то, что подписывала.
Он сел за стол и начал есть, методично отрезая кусочек за кусочком. Яна смотрела на жующего мужа и понимала, что истерики, манипуляции, слезы — всё это больше не работает. Кнопка, на которую она жала годами, сломалась.
— Я уйду прямо сейчас! — взвизгнула она, в последней отчаянной попытке вызвать у него хоть какую-то эмоцию. — Я соберу вещи и уйду! Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне на коленях!
Она рванула в спальню, вытащила из шкафа чемодан и начала хаотично швырять в него вещи: платья, косметику, тот самый планшет. Она ждала, что сейчас он войдет, остановит её, обнимет, скажет, что это была глупая шутка. Она громко хлопала дверцами шкафа, шмыгала носом, создавала как можно больше шума.
Но никто не пришел. Из кухни доносился лишь звон вилки о тарелку и спокойное дыхание человека, который наконец-то сбросил с плеч непосильную ношу.
Через десять минут Яна стояла в прихожей с чемоданом, одетая и заплаканная. Артем вышел к ней, вытирая руки полотенцем.
— Ну всё, я ухожу! — громко объявила она, взявшись за ручку двери. Сердце колотилось как бешеное. «Останови меня, ну же, останови!» — кричало всё внутри неё.
— Ключи оставь на тумбочке, — сказал Артем ровным голосом. — И захлопни дверь поплотнее, замок заедает.
Яна замерла. Она посмотрела в его глаза и увидела там не злость, не обиду, а равнодушие. То самое страшное равнодушие, которое появляется, когда любовь не просто умирает, а истлевает дотла, не оставляя даже пепла.
Дрожащей рукой она положила связку ключей на тумбочку. Металл звякнул о дерево — звук, поставивший точку в их истории.
— Прощай, Артем, — выдавила она, надеясь, что голос прозвучит гордо, но получилось жалко.
— Удачи, Яна, — ответил он и, развернувшись, ушел в комнату.
Дверь подъезда захлопнулась за ней, отрезая от прошлой жизни. На улице было темно и холодно, накрапывал мелкий дождь. Яна стояла на тротуаре с тяжелым чемоданом, в котором лежали никому не нужные тряпки, и смотрела на светящиеся окна их — теперь уже его — квартиры. В животе урчало от голода, в кармане не было ни копейки, а телефон был бесполезным куском пластика без связи.
Впервые за много лет Яна осталась один на один с реальным миром. И этот мир, огромный, шумный и равнодушный, смотрел на нее тысячами глаз ночного города, ожидая, что она будет делать дальше. Но ответа у нее не было. Была только длинная дорога к станции метро и горькое осознание того, что искать себя придется не на курсах в интернете, а где-то здесь, на холодном асфальте взрослой жизни…