- "На что же это похоже: воздвигают монументы Пушкину и Гоголю,—а до сих пор нет памятников великим создателям Москвы и Московского царства—Ивану Калите, Дмитрию Донскому, Ивану III?"
- "Пётр Великий разбросал чрезвычайно много средств и сил на бесполезные походы (азовский, прутский, персидский), как и на шведскую войну, крайней необходимости в которой не было".
- "...полезно было послать даровитых учеников не только в навигацкие школы, но и в страны с вечными урожаями, чтобы подметить секреты культурного землепашества. Очень полезно было поучить дворян настоящему земледелию прежде, чем отдать им народ в крепостную службу".
- "Сила царства должна расти изнутри, из постепенного развития здоровых клеточек—трудовых семей".
3 июня 1912 г.
Москва-матушка.
Нынче зимой, будучи в Москве, я ехал как-то на извозчике от одного профессора к другому. На Зубовском бульваре говорю извозчику: номер дома 27.
Поворачивает ко мне молодое, красивое лицо.
— Вы уж, барин, сами поглядите, где этот номер. Я не умею разбирать номеров.
— Ты неграмотный?
— Никак нет. Не довелось учиться.
— Неужели даже цифр не знаешь? Ведь это совсем просто. Гораздо проще Грамоты.
— Нет, не знаю.
— Так как же ты ездишь по Москве? Не знаешь прочесть ни улицы, ни номеров?
—Да вот так... По памяти...
На досадные мысли навела меня эта сценка. Извозчик—молодец с виду. Правильное выразительное лицо, окаймлённое пушистой бородкой. Славные серые глаза, умный голос. Хороший великорусский тип. Я подумал: вот вам и двадцатый век с его воздухоплаванием, воздушными телеграфами, открытием полюсов. Вот вам и древняя столица, огромный и богатый город с дюжиной железных дорог, протянувшихся паутиной на всю страну. Вот вам и присутствие в Москве великих учёных и писателей.
Зубовский бульвар, по которому мы ехали, напомнил мне те далекие годы, когда я тут же, по Девичьему полю в Хамовниках, заходил к Льву Толстому и к его ближайшим ученикам.
Каких-каких вопросов не подымалось тут, каких мировых, вселенских, вечных задач не разрешалось,—а с тех пор подросло новое поколение русских мужичков—и всё-таки безграмотное.
Невдалеке от Хамовников, на Арбате, воздвигли с тех пор памятник Гоголю.
А дальше, позади Кремля, давно высится памятник Пушкину. Какие имена! Если вспомнить западников и славянофилов, великих московских историков и публицистов,—сколько здесь, в этом сердце России, наговорено громких фраз и чудных мыслей! Сколько заявлено забот о меньшем брате! И что же—через сто лет после Наполеонова нашествия извозчик в Москве всё ещё не может прочесть 1, 2, 3, 4, 5...
Я вовсе но идолопоклонник книжного просвещения и думаю, что не книги создают образованность, а она—книги. Однако, если письмена изобретены, то они должны быть общедоступны, как родной язык. Из родного языка не все делают наилучшее употребление, но он всем,—в меру потребностей—необходим. Как же это так, случилось, что через 200 лет после Петра Великого, через триста лет после падения Рюриковичей московское простонародье всё ещё находится в до-Кирилло-Мефодиевском периоде? Не все, конечно, извозчики не различают номеров, но факт тот, что до сих пор в России почти три четверти населения неграмотны, и наиболее тёмным в этом отношении является великорусский центр. Инородческие окраины наши просвещённее народа-победителя. Финляндцы и Немцы почти сплошь грамотны, Евреи и Татары—тоже. Да,—даже раввины и муллы, худо ли, хорошо ли, успевают обучить своих ребятишек начаткам своего священного писания. У нас же поставили недавно памятник в Москве первому печатнику Ивану Фёдорову, поставили в Киеве памятник Кириллу и Мефодию, а вольный народ в подавляющем большинстве всё ещё не может отличить букву "а" от "б". Между тем, как мне передавали школьные учителя, нынешние методы преподавания позволяют обучить средне-способного ребенка чтению и письму в две недели.
Бывая в Москве, трудно не зайти в Кремль и не побродить вдоль знаменитых стен и башен. Меня долгое время преследовала мысль об исторической неблагодарности Москвы. На что же это похоже: воздвигают монументы Пушкину и Гоголю,—а до сих пор нет памятников великим создателям Москвы и Московского царства—Ивану Калите, Дмитрию Донскому, Ивану III?
Будь я москвич, я непременно настаивал бы на том, чтобы все промежутки между башнями были заполнены статуями древне-московских «собирателей земли». Их было не так уж много, но их исторический подвиг заслуживает всенародной памяти. Так думал я в прежние времена, бывая в священных кремлёвских стенах. Но на этот раз, под влиянием несложного диалога с извозчиком, меня посетили уже иные, совершенно еретические мысли. Может быть, они и заслуженно забыты, древние наши великие князья. Они кое-что сделали для народа, но странно было бы на их месте совсем уже ничего не сделать. Россия, постепенно освободившаяся от Татар, представляла чрезвычайно благодарный материал для сложения царства. Полным распадом государственности были охвачены все соседи Москвы—и Татары, и русские маленькие монархии и республики. Если верить Ключевскому, московские великие князья не отличались дарованиями,—это была порода кряжистая, скопидомная, хозяйственная, не имевшая никаких национальных или исторических целей, а просто унаследовавшая характер Ивана Калиты. Этот характер и теперь можно наблюдать в каждой великорусской деревне—у тех немногих богатеев, что среди повального пьянства и ротозейства сколачивают себе деньгу. Умеренность и аккуратность, отвращение к риску и битьё наверняка—вот скромные добродетели предпоследних Рюриковичей. Величайший из представителей этой «породы juste milieu» (золотая середина - франц.) Иван III испортил расу Даниила Московского, подбавив греческой страстной крови. В сочетании с очень пёстрой польской кровью (Глинских) московские Рюриковичи совсем погибли.
Что Ключевский прав, что московские «собиратели» не выдавались талантами, доказывает довольно жалкий результат старой московской культуры. При колоссальных средствах даже тогдашней России (ибо земля ещё при Рюрике была велика и обильна), московские князья едва смогли справиться с Казанью и Астраханью, и не сумели справиться с Крымом, с Швецией, с Ливонией, не говоря о Польше. Ещё Карамзин ставил в упрёк Ивану Грозному—как это он с гигантской армией, равнявшейся чуть не Ксерксовой, не мог одолеть Батория.
И в самом деле это поразительно, и ничем, кроме отсутствия настоящего государственного таланта, объяснено быть не может. Московские цари один за другим—заслуживали прозвище грозных, но грозных не для соседей, а для своих же подданных. Недостаток дарования у князей привел наконец государство к великой смуте. Беспристрастная история вправе спросить: был ли 300-летний период московского объединения золотым веком для русского племени? Нет, не был. Правда, в России вообще «золотого века» не было: то мешали Варяги, то Татары, то уж не весть что.
Факт, однако, тот, что ни новгородские Рюриковичи, ни киевские, ни московские, не сделали достаточно широкого употребления из тех элементов цивилизации, во главе которых стоит грамотность. У нас не было того яркого расцвета наук и искусств, как у других народов в эпоху Возрождения. А между тем у нас—в силу нашей замкнутости—были данные для развития больше, чем общеевропейской цивилизации,—совсем особой, самобытной, на манер Индии или Китая. Пример Петра Великого—слишком рано скончавшегося—показал, что можно было сделать с Московской Русью при условии талантливого вождя. К сожалению, Пётр пришёл слишком поздно, и ещё более—до трагизма жаль, что он не оставил достойных продолжателей его дела. Петра едва хватило на черновую работу—завоевание моря и создание регулярной армии и флота. Заложить же прочные основы русской народной культуры не успел и Пётр.
Питер-батюшка.
В чём же эти основы? Когда ездишь в первопрестольной столице на извозчике, не знающем номеров на домах, то поневоле в стотысячный раз задаёшь себе самые зачаточные вопросы. Пётр Великий разбросал чрезвычайно много средств и сил на бесполезные походы (азовский, прутский, персидский), как и на шведскую войну, крайней необходимости в которой не было.
Немножко моря нам, конечно, недоставало; за 500 лет до Петра и позже мы его имели и, конечно, вернули бы от Шведов,—однако не основывая Петербурга, север России уже вёл заграничную торговлю—именно через устья Невы, через Нарву и Ревель. В построении Петербурга тоже не было ощутительной необходимости. Карамзин считает перенос столицы «блестящей ошибкой» Петра.
Между тем эта блестящая ошибка стоила России неисчислимых затрат. Теперь допустите такое сочетание: гений Петра с рассудительностью Ивана I. Московский государь такого типа зря не воевал бы, а постарался бы овладеть собственными огромными средствами, постарался бы довести народ свой до полной степени расцвета. Понимая чудотворную силу знания, приложенного к труду,—такой монарх добился бы прежде всего общей народной грамотности.
Это ничуть не было бы трудно. Грамотность была в то время религиозным требованием, и стоило объявить её обязательной, как у Немцев, для вступления в брак и причастия в известный возраст, как в два-три поколения народ сделался бы уже грамотным. Оставалось бы выписать всякого рода учителей и завести технические школы, прежде всего—земледельческие, а затем ремесленные. Имея подготовленных людей, не трудно было бы постепенно организовать труд народный в доступном тогдашней культуре совершенстве. Всё это Пётр Великий отчётливо понимал и даже пытался сделать, но у него не хватало ни времени, ни средств, чтобы вводить культуру труда с надлежащей энергией.
За тысячи лет до Петра уже существовали методы земледелия, неизмеримо более совершенные, чем у нас. Стало быть, полезно было послать даровитых учеников не только в навигацкие школы, но и в страны с вечными урожаями, чтобы подметить секреты культурного землепашества. Очень полезно было поучить дворян настоящему земледелию прежде, чем отдать им народ в крепостную службу.
Ограничившись только крайне необходимыми войнами, московский преобразователь мог бы в течение каких-нибудь 30—40 лет просветить народ,—ибо народ нуждался в этом, сам не будучи в силах выбраться из одичалого состояния труда и быта. Культурно-налаженный труд дал бы народу удесятерённое богатство, а такое богатство дало бы царю средства содержать армию и флот, способные заставить соседей посторониться на мировом пути России. Сила царства должна расти изнутри, из постепенного развития здоровых клеточек—трудовых семей. Ни московский, ни петербургский период этой основной истины не уразумели. Идёт второе десятилетие 20-го века,—а мы находимся всё ещё в самом начале народного землеустройства, народного просвещения, народного оздоровления. О таких великих предприятиях землекультуры, каково орошение, нет ещё пока и речи! У нас нашлись средства завести пьяную монополию, и до сих пор не находится средств для мелкого кредита. Нашлись средства на ряд малопроизводительных и даже совсем несчастных войн, и не нашлось средств для того, чтобы научить крестьянина прочесть двузначное число.
Мне кажется, мнение Ключевского о недаровитости московских Рюриковичей следует распространить и на всё тогдашнее племя Русских. Их нельзя, конечно, назвать бездарными, но у них не было даже проблеска гениальности, того священного огонька, который нет-нет прорвётся в творчестве какого-либо рода. За 400 лет между Иваном I и Петром I Москва не создала своими средствами ни одной сильной ереси (вроде Лютера), ни одной поэтической или философской книги, ни одной картины, ни одной статуи, ни одного художественного здания. На редкость бездарные века. Даже государственность свою—и ту старая Москва чуть было не размотала... Чем объяснить эту пониженную даровитость племени, в общем выдающегося и принадлежащего к благородной семье—арийской? Я объясняю это смешением с низшими расами, когда-то населявшими Россию. Финны, Тюрки, Хазары—как бы ни называлась та Чудь, которую встречала славянская колонизация,—даже некоторая её примесь понижала интеллект русский. Нужны века, чтобы основная порода выбросила из себя чужие примеси и восстановила гений свой—чистоту расы.
Чем бы ни объяснялась пониженная талантливость москвичей, но именно в ней—коренная причина всех тогдашних, да пожалуй и последующих наших бед. Первый же великий человек, который способен был бы дать зачатие русской цивилизации,—Пётр I, растерялся и наделал роковых ошибок. Ему недоставало стихийной поддержки, для могучих крыльев недоставало воздуха. Не было в народе ни достаточно сильной помощи, ни достаточно сильного сопротивления. Если бы московское духовенство было действительно духовенством, если бы боярство было действительно боярством,—разве они допустили бы перенесение столицы за границу своего народа, на глухой север, за 600 вёрст от исторического центра? Разве они допустили бы уничтожить свои государственные права? Ясно, что долгая заброшенность простонародья отразилась и на судьбе знати. Последней не на кого оказалось опереться. Слишком одичалый нижний слой явился безгласным свидетелем всех переворотов. Высшие сословия были предоставлены на жертву военной силы и старое государство рухнуло почти без сопротивления. В развалинах его мы до сих пор разобраться не можем. Почти во всём приходится начинать сначала, как будто тысячелетней истории совсем не было.
В связи с животрепещущей темой последних дней припоминается и эта ошибка старой Москвы—развенчание себя из столиц и постройка новой столицы под постоянной угрозой морского нашествия.
В самом деле,—ведь если бы не эта ошибка Петра Великого,—нынешний вопрос о 502 миллионах на линейный флот имел бы совсем другую обстановку. Допустите, что русская столица осталась бы в Москве, а Петербург был бы не более как портовым городом, вроде Ревеля или Риги. Возможный захват Петербурга был бы досадным эпизодом войны, но вовсе не роковым. Неприятельской армии даже при удачной высадке пришлось бы прошагать более 600 вёрст, чтобы нанести России центральный удар. Именно отдалённость Москвы от сильных соседей спасала её от окончательного захвата: всякий завоеватель физически изнемогал, пока успевал добраться до кремлёвских стен. Пётр I легкомысленно лишил Россию этого огромного преимущества нашего—сравнительной неуязвимости центра. Вынеся ничем не защищенную голову государства под налетающие с моря удары, Пётр обязал страну на вечное содержание флота, который в противном случае потерял бы, пожалуй, всякий raison d`etre. (причина быть - франц.).
Боюсь быть пророком, но история чему же нибудь да учит. История же нашего флота учит, что до сих пор, в течение 200 лет, он не мог у нас наладиться как следует и ни в одной войне не оказал нам серьёзных услуг. По теории вероятности, того же следует ждать и впредь. По щучьему веленью только в сказках созидаются армии и флоты. Думаю, что, отстроив линейный флот с запозданием и устарелых типов, мы опять его потеряем, как в японской войне, а с ним, может быть, потеряем и Петербург. Поневоле придётся исправлять ошибку Петра Великого и переносить столицу снова в Москву, если ещё не дальше—куда-нибудь в Нижний или на устья Камы.
Полагают вообще, что это будет стоить страшных денег. Очень может быть. Но ведь и морская оборона Петербурга стоит страшных денег. За одно столетие потребуются десятки миллиардов на один флот, защитительная сила которого, при преобладании соседних флотов, очень сомнительна. Может быть, когда-нибудь сообразят, что дешевле потратить несколько сот миллионов на перенос столицы, нежели тратить миллиарды на её заслон с моря.
Лучшим заслоном для столицы служит пространство, дающее время собрать хорошую армию. Говорят: переносить столицу в Москву нечего, она и без того—столица. Да—на бумаге. В действительности же, двух столиц одновременно не бывает и быть не может, по крайней мере в монархическом государстве. Столица там, где стоит Престол Царский, а он—один. Теперешняя Москва—бытовой, экономический и исторический центр государства, и в качестве такового ведёт с Петербургом неустанную борьбу, очень вредную для государственного единовластия. В результате этой борьбы искусственный центр ослабляет естественный, а естественный —искусственный. Получаются два ослабленные центра вместо одного сильного, соответствующего массе нации. Получается своего рода надрыв национальных сил, ослабление сердечной деятельности, ведущее к параличным состояниям.
Ни в Петербурге, ни в Москве, не налаживается мировой город. Ни тут, ни там не развёртывается как следует политическая культура, всё носит двойственный т.е. половинчатый характер. Это, может быть, очень выгодно инородческому засилью, но крайне невыгодно русскому народу. Боюсь, что раньше, чем сознание ошибки Петра Великого заставит исправить её, она будет исправлена железным ходом истории.
Англичане зорко подметили подобную же ошибку в выборе столицы Индии—и не дальше, как прошлым летом, перенесли её из Калькутты в Дели. Большой расход, но ещё дороже им обошлось бы потерять столицу после внезапного морского набега.