Раньше я думала, что самое сложное в браке — это притереться характерами с мужем, привыкнуть к его привычкам и смириться с разбросанными носками. Как же я ошибалась.
Самое сложное — это Артем. Пятнадцатилетний сын моего мужа Димы от первого брака.
Мы поженились два года назад. Дима — замечательный человек, добрый, заботливый. Мы любим друг друга. Но наш корабль семейного счастья уже два года методично долбит тараном по имени "подростковая неприязнь".
Артем живет с нами. Его мама уехала в другой город, и парень остался с отцом. Формально — "по собственному желанию". Неформально — чтобы, как мне кажется, контролировать жизнь отца и сделать мою существование невыносимым.
Он не кричит на меня. Он не дерется. Он делает подлости. Тонкие, гадкие, такие, что не подкопаешься. То "случайно" выльет мой любимый шампунь в раковину. Когда мы садимся ужинать, он выходит из комнаты, демонстративно зажимая нос, и бормочет: "Опять этой стряпней воняет".
Дима разрывается между нами. Он пытается быть миротворцем, но его попытки наивны и беспомощны. Он говорит Артему: "Сын, будь повежливее", а мне шепчет: "Светик, потерпи, он привыкнет, ему нужно время". А время идет, а легче не становится.
Вчера случилось то, что переполнило чашу.
Я полгода копила на дорогую косметику, французскую, с моего любимого сайта. Посылка пришла, когда я была на работе. Я попросила курьера оставить ее у двери. Прихожу домой — коробка вскрыта. Вся моя косметика — тональный крем, хайлайтер, новая тушь — выдавлена и перемешана в какой-то отвратительный винегрет на моем же пушистом коврике в прихожей.
Я стою, смотрю на это месиво стоимостью всей моей зарплаты, и у меня внутри все обрывается. Не от жалости к деньгам даже. От осознания, что в моем доме живет человек, который способен на такую мелочную, вязкую гадость.
В этот момент из своей комнаты выходит Артем. Наушники на шее, в руке бутерброд. Он смотрит на коврик, потом на меня.
— Ого, — говорит он с фальшивым удивлением. — Кто это сделал?
Я молчу. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. В груди разливается что-то тяжелое и горячее. Я чувствую, как во мне закипает это ужасное, чужеродное чувство. Ненависть.
— Артем, — говорю я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты это сделал?
Он усмехается, надкусывает бутерброд и, жуя, отвечает:
— Свет, ну какие улики? Ты же у нас взрослая, умная. Должна понимать: нет свидетелей — нет дела. И вообще, могла бы и получше прятать свои побрякушки. А то разбрасываешь тут свои флакончики, провоцируешь людей на слабость.
Я делаю шаг к нему. Во мне борются два желания: ударить его и разрыдаться. Я выбираю третье.
— За что? — выдыхаю я. — Я реально хочу понять. Что я тебе сделала? Я не лезу в твою комнату, я готовлю твою любимую еду, я не прошу твоего отца любить меня меньше, чем тебя! За что ты меня так ненавидишь?
Он перестает жевать. Смотрит на меня в упор. В его глазах — лед.
— Я тебя не ненавижу, — цедит он сквозь зубы. — Ты просто пустое место. Ты никто. Ты пришла в наш дом, села на нашу кухню и строишь из себя хозяйку. А мне это все противно. Ты не моя мать, и никогда ею не будешь. Ты просто временная женщина моего отца. Пройдет время, он поймет, что ошибся, и выставит тебя за дверь. А пока... пока ты здесь, я буду делать все, чтобы ты сама сбежала.
Он говорит это так спокойно, так уверенно, что меня пробирает дрожь. Он не просто злится. Он ведет борьбу на уничтожение.
— Ты думаешь, что твой отец счастлив с тобой? — добавляет он, вытирая руки о джинсы. — Он просто жалеет тебя, потому что ты старая и одинокая тетка, у которой никого нет.
Этот удар был самым подлым. Потому что он попал в самое больное место. Я и правда до встречи с Димой была одна. И мне правда страшно это потерять.
В этот момент сзади раздается голос Димы. Он только что вошел и стоял, видимо, слушал.
— Артем! А ну замолчи! — рявкает он.
Артем лениво поворачивается, смотрит на отца с легкой усмешкой.
— О, папа пришел. Защитник явился. Ладно, я поел, пойду к себе, чтоб не мешать вашим семейным идиллиям. — Он уходит в свою комнату и с грохотом захлопывает дверь.
Дима подходит ко мне, хочет обнять.
— Света, прости его. Он дурак, он не понимает, что говорит. Это возрастное...
Я отстраняюсь.
— Дима, — говорю я устало. — Это не возрастное. Это он. Он сказал, что будет делать все, чтобы я ушла. И я ему верю. И знаешь, что самое страшное? Я начинаю его ненавидеть в ответ. Я смотрю на него и чувствую не жалость, не желание помириться, а только желание, чтобы он исчез из моей жизни. Это ужасно, Дима. Я превращаюсь в ту злую мачеху, которой он меня считает. И я не знаю, что с этим делать.
Дима молчит. В его глазах растерянность и боль. Он снова разрывается между сыном и женой.
— Я поговорю с ним, — тихо говорит он.
— Говорил уже, — отвечаю я, глядя на испорченную косметику на полу. — Тысячу раз говорил. Помогает?
Мы стоим посреди прихожей, и между нами, как пропасть, — его сын и моя зарождающаяся ненависть к этому сыну. И я не знаю, сможет ли любовь перекинуть мост через эту пропасть. Но, стоя над остатками своих французских кремов, я впервые за два года чувствую, что сил терпеть больше нет. И что Артем, кажется, добивается своего.