Всю эту историю я теперь вспоминаю как дурной сон. И начинался он очень даже сладко.
Я, Галина Ивановна, всю жизнь положила на то, чтобы поднять дочь. Мужа не было, ушел он, когда Аленке и трех лет не исполнилось. Работала я на двух работах: днем – бухгалтером в ЖЭКе, вечерами – уборщицей в офисе. Отказывала себе во всем. Даже колбасу покупала только по праздникам, все в дом тащила, на квартиру копила.
Квартира эта, двушка в хрущевке, стала моей наградой. Я ее выкупила по договору приватизации, а потом, когда началась эта вакханалия с деньгами, я выплатила пай. Сколько я ночей не спала? Сколько нервов истрепала, пока в органах опеки доказывала, что у меня есть средства содержать ребенка? Но выстояла. Стены эти потом и кровью политы.
Аленка выросла, получила образование, вышла замуж за Руслана. Парень он был видный, из себя статный, работал в автосалоне менеджером. Говорил красиво, ухаживал красиво. Поженились, жили сначала на съемной квартире. Я, конечно, помогала чем могла: то деньгами, то продуктами. А потом они пришли ко мне с разговором.
Это был воскресный вечер. Аленка испекла пирог (редкость по нынешним временам), Руслан принес коньяк. Сидим на кухне, душевно так.
Аленка начала из далека:
– Мамулечка, ты как себя чувствуешь? Не тяжело тебе одной управляться? Мы вот с Русланом все думаем, как тебе помочь.
Я удивилась:
– Да чего мне помогать? Я еще не старая, сама все могу. Полы помыть, приготовить – только в радость.
Тут Руслан встрял:
– Галина Ивановна, мы не про полы. Мы про другое. Вы здесь одна, а вдруг что случится? Сердце прихватит, давление? Кто рядом окажется? Мы переживаем.
– Спасибо, конечно, – говорю, – но пока Бог миловал.
Аленка пересела поближе, взяла меня за руку:
– Мам, мы серьезно хотим тебе предложить. Переезжай к нам! А эту квартиру сдадим или продадим, добавим и возьмем трешку. Чтобы всем места хватило, и внукам, и тебе.
Я засомневалась:
– Так это же хлопоты, Ален. Ипотеки эти, кредиты... Я уж на старости лет покоя хочу.
– Да какая ипотека, Галина Ивановна! – Руслан махнул рукой, разливая коньяк по рюмкам. – Мы по-умному сделаем. Вы просто подарите квартиру Алене. Оформите дарственную. Это без всяких налогов, потому что близкая родственница. И мы все вместе въедем в вашу двушку. Пока, конечно, тесновато, но потерпим, а там, может, и расширимся.
У меня аж ложка из рук выпала.
– Как подарить? Это же все, что у меня есть!
– Мама! – Аленка надула губки, глаза сделались влажными. – Ну что значит «подарить»? Мы же семья. Или ты мне не доверяешь? Я твоя дочь! Никто тебя на улицу не выгонит. Просто юридически, чтобы налоги не платить. Сейчас же законы такие, что при дарении только близкие родственники освобождаются. А если продавать, то налог огромный. А так – мы въезжаем, ты с нами. Внуков будешь нянчить.
– Галя, вы не думайте, что мы хапуги какие, – добавил Руслан, и голос его звучал так убедительно, что я и правда засомневалась в своих страхах. – Мы о вас заботимся. Вам одной страшно в квартире. А тут мы. Свои люди. И потом, вы же хотите, чтобы у Аленки с будущими детками все было хорошо?
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри борются доверие к родной крови и старушечья осторожность. С одной стороны – дочь, любимая, единственная. С другой – квартира, единственное мое богатство, которое я выгрызала зубами.
– Дайте подумать, – попросила я.
– Думай, мамуль, думай, – Аленка чмокнула меня в щеку. – Только не затягивай, а то Руслану предложили хорошую работу, но там нужны будут деньги на машину, а мы все в съемную квартиру вбухиваем. Если бы мы переехали к тебе, съемную сдали бы и накопили быстрее.
Они уехали, а я еще долго сидела на кухне, глядя в окно. За окном шумели тополя, пахло вечерней прохладой. Я вспоминала, как въезжала сюда с маленькой Аленкой на руках, как красила стены, как копила на мебель. И как сейчас она просит эту квартиру себе.
Ночью почти не спала. Утром позвонила подруге Нине, рассказала все. Нина ахнула:
– Галя, ты что, с ума сошла? Не смей дарить! Это же твоя единственная крыша над головой. А если что пойдет не так? Если они тебя выгонят?
– Да как выгонят? – удивилась я. – Она же дочь. Не чужие люди.
– Ой, Галя, наивная ты. Вон, по телевизору сколько историй, как стариков на улицу выбрасывают.
Но я отмахивалась: у нас не так, мы не чужие.
Через неделю они приехали снова. На этот раз Аленка была не одна, а с круглым животиком – уже видно было, что беременна. Я обрадовалась, кинулась обнимать.
– Мамуль, теперь ты точно должна согласиться, – зашептала Аленка, когда Руслан вышел курить на лестницу. – Ребенку нужна отдельная комната. А мы пока в съемной ютимся. Помоги нам.
– Да помогу, конечно, чем смогу.
– Так подари квартиру, и мы сразу переедем. И никаких проблем. И ты будешь рядом с внуком.
Я смотрела на ее округлившийся живот и чувствовала, как тает последнее сопротивление.
Когда Руслан вернулся, они вдвоем насели с новой силой.
– Галина Ивановна, ну чего вы боитесь? – говорил Руслан, сверля меня своими холодными глазами. – Мы же не враги. Просто бумажка. Вы как жили, так и будете жить. Даже лучше – не одна, а с семьей. Внука будете растить. Это же счастье.
– Мамочка, я тебя никогда не брошу, – вторила Аленка. – Честное слово. Мы тебя и накормим, и напоим, и уход будет. Ты же знаешь, я не жадная.
Я вздохнула:
– Ладно. Уговорили. Пойдем к нотариусу.
Они переглянулись, и мне показалось, что в глазах у них мелькнуло что-то похожее на торжество. Но я отогнала эту мысль: показалось, наверное.
Поехали к нотариусу на следующий день. Нотариус, женщина строгая в очках, на меня посмотрела с прищуром и спрашивает:
– Галина Ивановна, вы осознаете, что после подписания этого договора вы утрачиваете право собственности? Квартира переходит к вашей дочери. Это безвозмездная сделка.
Я говорю:
– Осознаю, это ж дочь моя.
– Вы понимаете, что больше не сможете распоряжаться квартирой: продать, обменять, завещать кому-то другому?
– Понимаю.
Нотариус еще раз внимательно посмотрела на меня, потом на Аленку с Русланом, которые стояли за моей спиной и улыбались.
– Хорошо. Тогда подписывайте.
Я взяла ручку, рука дрогнула. Аленка шепнула:
– Мам, давай, не бойся.
И я подписала.
Вечером мы это дело обмывали. Руслан купил шампанское, Аленка нарезала салат. Я ревела от умиления, представляя, как буду нянчить внука. Думала, что теперь-то у меня будет настоящая семья. Как же я ошибалась.
Первые две недели после переезда действительно были похожи на сказку. Руслан сам вызвался помочь перевезти мои вещи, выделили мне комнату – правда, самую маленькую, но я не спорила. «Ничего, – думала, – поживем – увидим». Аленка была ласковая, заботливая. Готовила, убирала, даже чай мне в постель приносила. Я радовалась: вот она, дочерняя благодарность.
Но потом... Потом все изменилось.
Сначала перестала приносить чай. Потом перестала готовить – ссылалась на токсикоз. Я встала к плите. Меня это даже радовало: чувствовала себя нужной.
Потом они перестали покупать продукты, которыми я привыкла питаться. Раньше я любила кефир на ночь, сыр к чаю. Теперь в холодильнике лежали только сосиски, майонез и полуфабрикаты.
– Ален, а где моя ряженка?
– Мам, ну деньги экономим. Руслан сказал, что на ряженку мы не напасешься. Ешь то, что есть. И вообще, тебе вредно молочное, у тебя же газы? – отмахивалась она, не отрываясь от телефона.
Я промолчала. Пошла и купила ряженку на свою пенсию.
Первый серьезный звонок прозвенел, когда я полезла в антресоль за своими банками с закатками. Я каждое лето варенье варила, помидоры солила. Для меня это было как хобби. Открываю антресоль – а там пусто.
– А где мои банки? – кричу на всю кухню.
Выходит Руслан, жует бутерброд.
– А мы выкинули. Место занимали, пыль собирали. Там мы теперь шины зимние храним. Нормально?
У меня аж в глазах потемнело.
– Какие шины? Это же варенье! Я его два года назад собирала, вишню на рынке покупала...
– Баб Галь, варенье в магазине купить можно по акции. А шины дорогие. Надо приоритеты расставлять.
Я посмотрела на Аленку. Она сидела в телефоне, даже ухом не повела.
– Алена, ты слышишь, что твой муж говорит?
– Мам, ну не шуми. Руслан прав, у нас тут логистика. Я тебе новое варенье куплю.
Это было не про варенье. Это было про уважение.
Вечером я долго не могла уснуть в своей «каморке». Там была холодная стена, батарея еле грела. Я лежала под двумя одеялами и смотрела в потолок. И тут до меня дошло: я здесь уже не мать. Я квартирантка. Причем бесплатная, с функциями домработницы.
На следующее утро я решила поговорить с дочерью начистоту. Зашла к ним в спальню, они еще валялись.
– Алена, давай обсудим. Может, мне лучше на съем уехать? А вы будете жить своей семьей. Я вам буду помогать деньгами, внука нянчить буду приходить...
Тут проснулся Руслан. Он сел на кровати, лохматый, злой со сна.
– Чего?
– Я говорю, может, разъехаться? Тесно нам.
Руслан усмехнулся, посмотрел на Аленку и выдал фразу, которую я запомню до конца жизни:
– Куда разъезжаться? Это наша квартира. А ты что, уже хозяйкой себя возомнила?
Я опешила.
– Как это ваша? Я ее выкупила, я в ней тридцать лет прожила.
– Галина Ивановна, вы документы-то не забыли? – он уже не скрывал насмешки. – Вы ее Алене подарили. Юридически здесь только два собственника: я и она, потому что мы в браке. А вы так... Временный жилец.
Я перевела взгляд на дочь. Алена лежала, накрывшись одеялом с головой.
– Алена! Встань! Скажи ему! Это он так шутит?
Алена села, но глаза прятала.
– Мам, ну зачем ты с утра скандал устраиваешь? Руслан не то имел в виду. Живи, конечно. Только давай договоримся: без резких движений.
Без резких движений. Это я теперь в своем доме должна ходить по струнке.
С того дня я поняла: праздник кончился. Начались будни, о которых я даже думать боялась.
После того утреннего разговора я старалась не подавать виду, как мне больно. Думала: может, правда, это я со своей старомодностью лезу не в свое дело? Молодые по-своему живут, у них другие порядки. Надо привыкать.
Но с каждым днем привыкать становилось все труднее.
Аленка окончательно перестала заниматься хозяйством. Ссылалась на беременность, на токсикоз, на плохое самочувствие. Я не спорила – сама через это проходила, знаю, как тяжело. Встала к плите и к кастрюлям. Утром встаю в семь, варю кашу Руслану на работу, потом Аленке омлет или творожок, потом убираю со стола, мою посуду. Днем обед, вечером ужин. И так каждый день.
Руслан приходил с работы, кидал портфель в прихожей и сразу к столу:
– Чего есть?
Я подавала. Он ел, никогда не благодарил, только мог буркнуть:
– Пересолила. Или: Мясо жесткое.
Я молчала. Аленка сидела рядом с телефоном, вяло ковырялась в тарелке и ничего не говорила.
Однажды я не выдержала:
– Ален, может, ты сама иногда будешь готовить? А то я целый день на ногах, спина болит.
Она подняла на меня удивленные глаза:
– Мам, ты чего? У меня же токсикоз. Мне нельзя к плите, меня тошнит от запахов.
– Так и меня тошнило, когда я тебя носила, – говорю. – Но я же вкалывала на двух работах, никто за меня борщи не варил.
– Так то ты, – отрезала она и снова уткнулась в телефон.
Я посмотрела на Руслана. Он сидел, набычившись, и молча доедал суп. Я поняла: здесь я одна.
Вскоре начались проблемы с продуктами. Раньше мы ходили в магазин вместе, я покупала то, что люблю, они – то, что любят они. Теперь Аленка стала ходить сама, без меня. Возвращалась с пакетами, полными сосисок, пельменей, майонеза, дешевых макарон. Моих любимых вещей – кефира, ряженки, творога, хорошего сыра – в холодильнике не появлялось.
– Ален, а где молочка? – спросила я как-то.
– Мам, ну ты посмотри на цены! – она всплеснула руками. – Молочка теперь дорогая. А у Руслана зарплата не резиновая. Мы и так на всем экономим. Ешь сосиски, они вкусные.
– Я сосиски не люблю, – говорю. – У меня от них изжога.
– Ну не знаю, мам. Пей воду.
Я промолчала. На следующий день пошла в магазин сама, купила на свою пенсию ряженку, сыр, кефир. Прихожу домой, кладу в холодильник. Вечером открываю – ряженки нет.
– Ален, кто ряженку выпил?
– Руслан выпил, – отвечает дочь, не отрываясь от телевизора. – Сказал, что вкусная. Ты ему еще купи.
– Это я себе покупала! На свои деньги!
– Мам, ну ты чего скупишься? Подумаешь, ряженка. Ты бы порадовалась, что зятю понравилось.
Я закрыла холодильник и ушла в свою комнату. Села на кровать и заплакала. Впервые за много лет. Не от голода, нет. От обиды. Что мои желания ничего не значат. Что мое мнение никого не интересует. Что я здесь чужая.
Через несколько дней случилась история с банками. Я полезла на антресоль, хотела достать варенье к чаю. Открываю дверцу – а там пусто. Только пыль и паутина. Мои банки, тридцать штук, с вишней, малиной, смородиной, яблочным повидлом – исчезли.
Я вышла на кухню, где Руслан пил чай с бутербродами.
– Руслан, где мои банки с вареньем?
Он даже не обернулся:
– А мы выкинули. Вчера на помойку отнесли.
У меня руки затряслись:
– Какое выкинули? Там же варенье! Я его два года назад варила! Ягоды на рынке покупала, сама перебирала, сама варила!
– Баб Галь, – он наконец повернулся, и лицо у него было спокойное, даже довольное, – ну сколько можно это старье хранить? Место занимает, пыль собирает. Мы туда шины зимние положили. А варенье в магазине купить можно, оно недорогое.
Я смотрела на него и не верила своим ушам:
– Ты... ты мое варенье выкинул? Вместе с банками?
– Ну да. А что такого? Банки старые, совковые, все равно им цена копейка.
Я перевела взгляд на Аленку. Она сидела в углу с телефоном и делала вид, что ничего не слышит.
– Алена! – крикнула я. – Ты слышишь, что твой муж говорит?
Она подняла голову, посмотрела на меня, на Руслана и пожала плечами:
– Мам, ну правда, чего ты кипятишься? Руслан дело говорит. Варенье – не проблема, я тебе новое куплю, когда Сережа родится, вместе сварим.
– Дело говорит? – я не верила своим ушам. – Это мое варенье! Я его своими руками делала! Для меня это память! А вы просто взяли и выкинули, как мусор!
– Галина Ивановна, – Руслан встал, отодвинул стул, и голос его стал жестким, – вы бы поумерили свой пыл. Это теперь наша квартира. Что хотим, то и делаем. Хотим – выкидываем, хотим – оставляем. А вы тут гостья. Не нравится – можете съезжать.
Я опешила. Съезжать? Куда? Это же моя квартира... была моя.
– Руслан, как ты разговариваешь с матерью? – только и смогла выдавить я.
– А как с вами разговаривать, если вы не понимаете по-хорошему? – он усмехнулся. – Мы вас приютили, кормим, пои́м, а вы нос воротите. Благодарны будьте.
Я посмотрела на дочь. Алена сидела, вжав голову в плечи, и молчала. Прятала глаза. И в этот момент я поняла: она не заступится. Никогда.
Я ушла в свою комнату и долго сидела на кровати, глядя в стену. В голове крутились слова Руслана: «Мы вас приютили». Приютили! В моей же квартире! Я отдала им все, а они меня же и попрекают.
Ночью я не спала. Лежала и слушала, как за стеной они разговаривают. Голоса доносились приглушенно, но отдельные слова я разбирала.
– Зря ты с ней так, – это Аленка. – Она же мать.
– А что «мать»? – Руслан. – Пусть знает свое место. А то раскомандовалась. Квартиру подарила и думает, что хозяйка. Ничего, привыкнет. Все бабки такие.
– Ну все-таки...
– Слушай, Алена, – перебил он, – ты хочешь нормально жить? Хочешь, чтоб у ребенка все было? Тогда не мешай. Я знаю, что делаю.
Дальше я не слушала. Закрыла уши подушкой и пролежала так до утра.
Утром вышла на кухню. Руслан уже уехал на работу. Аленка сидела за столом, пила чай. Увидела меня, отвела глаза.
Я налила себе чай, села напротив. Молчание было тяжелым, как камень.
– Ален, – сказала я тихо, – может, мне правда съехать?
Она вздрогнула, подняла глаза:
– Куда съехать, мам?
– Не знаю. В дом престарелых. Или комнату сниму.
– Ты что, с ума сошла? – в голосе ее послышалось что-то похожее на испуг. – Кто ж тебя пустит в дом престарелых? Там очереди. И потом, как мы людям в глаза смотреть будем? Скажут, дочь мать выгнала.
– А разве нет? – спросила я прямо.
Она покраснела, замахала руками:
– Мам, ну ты придумала! Никто тебя не выгоняет. Живи. Просто... просто привыкай к нашим порядкам. Руслан он вспыльчивый, но отходчивый. Ты не обращай внимания.
– А варенье?
– Мам, купим мы тебе варенье, – она уже раздражалась. – Ну что ты зациклилась на этом варенье? Там банки старые были, некрасивые. Мы новые купим, красивые.
Я поняла, что разговаривать бесполезно. Допила чай и ушла к себе.
Через неделю родился Сережа. Аленку увезли в роддом, Руслан носился по коридору с цветами. Я сидела дома и ждала. Думала: может, теперь все наладится? Появится внук, может, растопит этот лед.
Когда Аленку с малышом привезли домой, я снова встала к плите и к стиральной машинке. Аленка кормила, я меняла памперсы, купала, гуляла. Руслан приходил с работы, смотрел на сына, умилялся, но на меня по-прежнему смотрел как на пустое место.
Однажды я зашла в комнату, когда они с Аленкой сидели и считали деньги.
– Ален, – сказала я, – мне бы на лекарства. У меня давление, таблетки кончаются. Дай тысячу рублей, я схожу в аптеку.
Она подняла голову, посмотрела растерянно:
– Мам, а пенсия твоя где?
– Так я всю пенсию вам отдаю, – говорю. – Вы же сами сказали, что на общие нужды. У меня ни копейки не остается.
Руслан усмехнулся:
– Галина Ивановна, вы что, сберегательную книжку завели? На черный день откладываете?
– Нет у меня никакой книжки, – я начала злиться. – Я полторы тысячи получаю. Все до копейки в дом несу. Мне на таблетки нужно.
Аленка вздохнула, полезла в кошелек, протянула мне пятьсот рублей:
– Держи. Но это в последний раз, мам. Самим мало.
Я взяла деньги и пошла в аптеку. По дороге думала: как же так? Я им всю жизнь отдала, квартиру подарила, внука нянчу, готовлю, убираю, а они мне пятьсот рублей на таблетки отсчитывают, как будто милостыню подают.
Но самое страшное было впереди.
В тот вечер я мыла посуду на кухне. Руслан с Аленкой сидели в комнате, смотрели телевизор. Вдруг слышу – они разговаривают, и голоса повышенные. Прислушалась.
– Ты скажи своей матери, чтобы поменьше света жгла! – это Руслан. – Счет за электричество пришел – бешеные деньги!
– Так она же на кухне по вечерам сидит, – оправдывалась Аленка. – Вяжет.
– А пусть в своей комнате сидит и вяжет! И воду чтоб экономила, вечно кран течет, пока она зубы чистит.
– Руслан, ну что ты как старуху эту...
– А то! Она тут живет бесплатно, жрет нашу еду, свет жжет, воду льет. А мы плати. Не нравится – пусть валит, откуда пришла.
У меня руки задрожали, чашка выскользнула и разбилась об пол. Они услышали шум, замолчали.
Я вытерла руки, зашла в комнату:
– Я все слышала.
Аленка покраснела, опустила глаза. Руслан сидел с каменным лицом.
– Значит, я здесь «жру вашу еду»? – спросила я, глядя на зятя. – А то, что я на свою пенсию продукты покупаю, это не считается? А то, что я вам квартиру подарила, тоже не считается?
– Галина Ивановна, – Руслан встал, навис надо мной, – вы нам квартиру подарили. Это ваш подарок. Мы не просили, вы сами захотели. А теперь попрекаете? Нехорошо.
– Я не попрекаю, – голос у меня дрожал. – Я просто хочу, чтобы ко мне относились по-человечески.
– А к вам и относятся по-человечески, – он усмехнулся. – Кормим, не бьем. Чего еще надо?
– Руслан! – Аленка дернула его за рукав.
– А что Руслан? – он вырвал руку. – Пусть знает правду. Она тут на птичьих правах. И будет сидеть тихо, если хочет жить.
Я посмотрела на дочь. Она сидела белая как стена, но молчала. И в ее молчании было страшнее, чем в словах Руслана.
Я развернулась и ушла к себе. Закрыла дверь на щеколду. Долго сидела в темноте, глядя в одну точку. И вдруг ясно, как никогда, поняла: они меня выживают. Не сегодня, так завтра. Я для них – обуза, лишний рот, который только мешает. И если я сейчас же что-то не сделаю, не приму решение, меня просто вышвырнут на улицу, как те банки с вареньем.
В ту ночь я не спала. Я вспоминала всю свою жизнь. Как растила Аленку, как отказывала себе во всем, как копила на эту квартиру. И как сейчас, в этой самой квартире, стала чужой. Мысль о том, что надо уходить, зрела где-то глубоко, но я все еще боялась ее признать. Куда я пойду? Кому я нужна?
Но ответ пришел сам собой. На следующее утро позвонила Нина Ивановна, моя старая подруга. Мы с ней не виделись несколько месяцев, только перезванивались изредка. Но в этот раз голос у Нины был необычный – слабый, какой-то сдавленный.
– Галя, – сказала она, – я в больнице. Инсульт.
Я ахнула:
– Нинка! Как же так? Что случилось?
– Давление, Галя. Не уследила. Лежу тут, парализовало левую сторону. Врачи говорят, шансы есть, но лекарства нужны дорогие, реабилитация. А у меня дочь... ты же знаешь, у нее своих забот полон рот, ей не до меня.
– Я приеду, Нин! – закричала я. – Обязательно приеду!
Положила трубку и заметалась по комнате. Надо ехать к Нине, надо помочь. Но чтобы поехать, нужны деньги. На дорогу, на лекарства, хоть немного, чтобы поддержать подругу. А у меня ни копейки. Вся пенсия уходит в общий котел.
Я решилась. Вечером, когда Руслан был на работе, а Аленка кормила Сережу, я зашла в свою комнату, встала на табуретку и достала с антресоли старую коробку. В ней, под слоем тряпья, лежал конверт. Там было три тысячи рублей – моя заначка на черный день, которую я копила тайком, откладывая по сто рублей с пенсии, когда удавалось сэкономить на проезде.
Конверта не было.
Я перетрясла всю коробку. Обшарила все вещи. Перерыла комод, кровать, даже под подушку заглянула. Конверт исчез.
Я вышла на кухню, где Аленка поила Сережу смесью, и спросила как можно спокойнее:
– Алена, в мою комнату никто не заходил?
Она замялась, отвела глаза:
– Ну... Руслан заходил. На днях. Там розетка искрила, он говорил, что надо проверить проводку.
В этот момент входная дверь хлопнула – пришел Руслан. Увидел меня, стоящую посреди кухни с побелевшим лицом, и усмехнулся:
– Чего застыла, баб Галь?
– Руслан, – голос мой дрожал, – там деньги лежали. Три тысячи. В конверте. Вы их не видели?
Он даже не моргнул:
– А, эти. Видел. Я их взял.
У меня сердце ухнуло в пятки:
– Как взял? Это мои деньги!
– Ну и что? – он пожал плечами, прошел к холодильнику, достал пиво. – У нас тут общий бюджет, забыла? А ты прячешь, нехорошо. Я на Сережу потратил. Ему коляску новую купили, помнишь? Вот оттуда и взял.
– Это на лекарство было! – закричала я. – Подруга моя в больнице, у нее инсульт! Я хотела помочь!
– Галина Ивановна, – Руслан оборвал меня, и голос его стал жестким, – не имей привычки орать в моем доме. Твоя подруга – не наша проблема. У нас свои расходы. А ты бы лучше спасибо сказала, что мы тебя вообще терпим.
Я перевела взгляд на Аленку. Она сидела, баюкая Сережу, и смотрела в пол.
– Алена, – прошептала я, – ты слышишь? Он украл у меня деньги. Скажи ему что-нибудь.
Она подняла голову, и в глазах у нее было раздражение:
– Мам, ну что ты начинаешь? Руслан прав. Ты вечно какие-то тайники устраиваешь. Мы же семья, все общее. Подумаешь, три тысячи. Я тебе потом отдам, когда Сережа подрастет.
– Потом? – я не верила своим ушам. – Ты понимаешь, что Нина может умереть? Ей сейчас нужны лекарства!
– Мам, ну не драматизируй. Выживет твоя Нина.
Я смотрела на дочь и не узнавала ее. Где моя ласковая, добрая девочка? Куда она делась? Передо мной сидела чужая, равнодушная женщина, которой не было дела до моей боли.
Я повернулась и ушла в свою комнату. Села на кровать и долго смотрела в стену. Слез не было – выплакала их за эти месяцы. Была только пустота и одна четкая мысль: здесь мне не место. Если я останусь, они сожрут меня целиком, без остатка. И никто не заступится. Даже дочь.
За стеной слышались голоса. Руслан что-то говорил Аленке, та отвечала. Слов я не разбирала, да и не хотела. Я уже все поняла. Пора уходить. Но куда? И как?
Ответ пришел не сразу. Я вспомнила Нину. Если она выживет, может, приютит на время? А если нет... нет, об этом думать не хотелось.
Я легла на кровать, свернулась калачиком и пролежала так до утра. А утром случилось то, чего я никак не ожидала.
Утром я проснулась с тяжелой головой. Всю ночь ворочалась, сон не шел. Перед глазами стояло лицо Руслана, его наглая усмешка, и Аленка, опустившая глаза в пол. Решение созрело само собой: надо уходить. Сегодня же.
Я встала, оделась и вышла на кухню. Аленка кормила Сережу, Руслан еще спал – был выходной. Я налила себе чай, села напротив дочери и сказала тихо, но твердо:
– Алена, я уезжаю. Собираю вещи и ухожу.
Она подняла на меня глаза. Ни тени испуга или сожаления. Только раздражение.
– Куда?
– К Нине. Пока к ней. А там видно будет.
– Мам, ты что, с ума сошла? – она отставила бутылочку, Сережа захныкал. – У нее однокомнатная, там и так дочка с мужем живут. Куда ты влезешь? И главное – зачем? Обиделась на Руслана из-за каких-то трех тысяч? Ну психанул мужик, с кем не бывает. Он же не со зла. Ты просто не понимаешь, у него стресс на работе.
Я смотрела на неё и не узнавала. Где моя ласковая девочка, которую я ночами укачивала, которой сказки читала, для которой последний кусок отдавала? Передо мной сидела чужая, холодная женщина, для которой деньги мужа были важнее матери.
– Алена, – сказала я как можно спокойнее, – дело не в деньгах. Дело в отношении. Он меня вором назвал, унижал при тебе, а ты даже не заступилась. Я здесь чужая. И с каждым днем чувствую это все сильнее.
– Ой, мам, вечно ты драматизируешь! – она закатила глаза. – Ну подумаешь, поругались. У всех в семьях бывает. Ты просто привыкни, что теперь не ты хозяйка. Мы взрослые люди, у нас своя жизнь. А ты со своими старушечьими закидонами лезешь.
У меня внутри все оборвалось. Старушечьими закидонами. Вот как она называет мою боль.
– Я пошла собираться, – сказала я и встала.
– Собирайся, – бросила она мне в спину. – Только знай: обратно не пущу. Надоело! Ты вечно недовольна, вечно учишь жить. Мы тебе комнату выделили, жрачку даем, а ты нос воротишь. Иди, побирайся!
Я не обернулась. Пошла в свою каморку, достала старую сумку и начала кидать туда вещи. Вещей было немного: пара халатов, сменное белье, теплый свитер, который я сама связала, икона Казанской Божьей Матери, старая фотография моей мамы в рамке. Вот и все богатство за всю жизнь.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на эти жалкие пожитки. Тридцать лет я прожила в этой квартире. Тридцать лет! Каждый угол помнил мои руки. Здесь я стирала пеленки маленькой Аленки, здесь встречала Новый год с друзьями, здесь хоронила маму. И все это теперь – чужое. Чужие стены, чужая жизнь.
Когда я уже застегивала молнию, в комнату влетел Руслан. Видимо, Аленка его разбудила и настучала. Он был лохматый, злой, в майке и тренировочных штанах.
– А ну стой! – заорал он с порога. – Куда прешься? Я тебя не отпускал!
Я испугалась. Реально испугалась. Лицо у него было перекошенное, злое, глаза бешеные.
– Руслан, не трогай меня, – сказала я, пятясь к стене и прижимая сумку к груди.
– Щас я тебя быстренько до двери провожу, – он шагнул ко me, схватил меня за плечо. Пальцы впились в кожу, я вскрикнула от боли. – Раз решила валить – вали. Но имей в виду: назад дороги нет. Прописки у тебя тут нет, права на жилплощадь – тоже. Придешь под забором ночевать – я и не почешусь.
Он вырвал у меня сумку, швырнул её в коридор. Сумка ударилась об стену, замок треснул, вещи вывалились на пол.
– Руслан, прекрати! – закричала я. – Алена! Алена, позови его!
Аленка стояла в дверях кухни, прижимая к себе Сережу. Лицо у нее было белое, губы тряслись, но она молчала.
– Чего молчишь? – заорала я на нее. – Скажи ему! Он же меня бьет!
– Никто тебя не бьет, – процедил Руслан и толкнул меня так, что я ударилась спиной о дверной косяк. – Я тебя просто выпроваживаю. Сама захотела – получай.
Он схватил мои вещи, которые валялись на полу, запихнул их обратно в сумку кое-как, схватил сумку и швырнул ее за порог.
– Скажи спасибо, что вещи отдал!
И толкнул меня в спину. Я вылетела на лестничную клетку, споткнулась, чуть не упала. Дверь захлопнулась перед моим носом. Я услышала, как лязгнул замок, как загремела цепочка.
Я стояла на лестничной клетке. В халате, в тапках. На улице октябрь, холодно. Я была в одном халате поверх ночной рубашки. Сумка валялась рядом, вещи наполовину вывалились.
Я подняла сумку, прислонилась к стене и заплакала. Плакала громко, навзрыд, как маленькая. Слезы текли по щекам, падали на халат. Я плакала от боли, от обиды, от унижения. Как они могли? Как родная дочь могла так поступить?
Соседка сверху, тетя Зоя, вышла на лестницу выносить мусор. Увидела меня, всплеснула руками:
– Господи, Галина Ивановна! Что случилось-то? Ты чего тут сидишь? Вставай, холодно же!
Я подняла на нее глаза, попыталась улыбнуться, но вышла гримаса:
– Выгнали меня, Зоя. Дочка с зятем. Совсем выгнали.
– Господи Иисусе! – тетя Зоя перекрестилась. – Да как же так? Ведь квартира-то твоя была!
– Была, Зоя. Была. Я им подарила, дура старая. А теперь я тут никто.
Тетя Зоя всплеснула руками:
– Ой, горе-то какое! Пойдем ко мне, хоть чаем напою, отогреешься. А там видно будет.
Я покачала головой:
– Нет, Зоя, спасибо. Мне к подруге надо. Она в больнице, у нее инсульт. Я обещала приехать.
Я подняла сумку, застегнула ее как смогла и побрела к лифту. Тетя Зоя смотрела мне вслед, качала головой и крестилась.
На улице моросил холодный дождь. Я вышла из подъезда, и ветер сразу продул насквозь мой тонкий халат. Я дрожала, зуб на зуб не попадал. В тапках было мокро, ноги замерзли сразу. Я дошла до остановки, села на мокрую скамейку и достала телефон. Руки тряслись так, что я с трудом попала пальцем в экран.
Набрала номер Нины. Длинные гудки. Потом тишина, потом опять гудки. Я уже хотела отключиться, когда в трубке раздался слабый, какой-то сдавленный голос:
– Галя? Это ты?
– Нин, это я. – Голос мой дрожал, я еле сдерживала слезы. – Ты дома? Я приеду, можно?
– Галя, что случилось? – в голосе Нины появилось беспокойство. – Голос дрожит, ты плачешь?
– Выгнали меня, Нин. – Я не выдержала и разревелась прямо в трубку. – Дочка с зятем. Вышвырнули на улицу, в халате, представляешь? В одном халате! Я на остановке сижу, мокну под дождем.
В трубке повисла тишина. Я уже испугалась, что связь прервалась, но потом Нина заговорила. Голос у нее был слабый, но твердый:
– Езжай на вокзал, Галя. Слышишь? В зал ожидания. Там тепло, не замерзнешь. Я сейчас сыну позвоню, Андрею. Он на машине, он тебя встретит и ко мне привезет. Я сама встать не могу, парализовало, ты же знаешь. Но мы место найдем. Обязательно найдем.
– Нин, ты сама больная, куда я к тебе? – запричитала я.
– Цыц! – Нина вдруг прикрикнула на меня, как в молодости, когда мы вместе работали. – Не рассуждай! Делай, как я сказала. На вокзал, быстро. Не смей сидеть под дождем, простудишься. Андрей позвонит.
Она отключилась. А я сидела и смотрела на погасший экран. Чужая, больная, почти парализованная женщина стала моим спасением. А родная дочь заперла дверь.
Я встала, подхватила сумку и побрела к автобусу. Доехала до вокзала, зашла в зал ожидания. Там было тепло и многолюдно. Пахло пирожками и бензином. Люди сидели на скамейках, кто-то спал, кто-то ел, кто-то читал. Я нашла свободное место в углу, села, поставила сумку между ног и закрыла глаза.
Сколько я так просидела, не помню. Очнулась от звонка.
– Галина Ивановна? – мужской голос. – Это Андрей, сын Нины. Я на вокзале, вы где?
Я огляделась:
– Я в зале ожидания, у центрального входа.
– Ждите, сейчас подойду.
Через пять минут передо мной стоял высокий молодой мужчина, похожий на Нину. Он посмотрел на меня, на мою сумку, на мой халат и мокрые тапки, и лицо у него стало жестким.
– Галина Ивановна, пойдемте. Машина у выхода.
Он взял мою сумку, подхватил меня под руку и повел к выходу. Я шла и чувствовала, как ноги подкашиваются. Села в машину, пристегнулась и заплакала снова. Андрей молчал, только иногда поглядывал на меня. Довез до дома Нины, помог выйти.
Нина жила в хрущевке на первом этаже. Квартира маленькая, однокомнатная, но чистая. Нина лежала на кровати, бледная, губы кривые после инсульта, но глаза живые, смотрят остро.
Увидела меня и заплакала. Я подошла, обняла ее, и мы разревелись обе. Так и сидели два инвалида – одна разбитая параличом, другая разбитая жизнью.
– Ой, Галя, Галя, – причитала Нина, вытирая слезы здоровой рукой. – Как же они могли? Как дочь родная могла?
– Не знаю, Нин, – я качала головой. – Не знаю. Я думала, она меня любит. А она...
– Любит, – горько усмехнулась Нина. – Любит, пока ты нужна. Пока квартиру не отдала. А как отдала – так и стала обузой. Я же тебе говорила, помнишь? Говорила: не дари!
– Помню, Нин. Поздно теперь.
Андрей принес чай, поставил на тумбочку:
– Мам, вы тут с Галиной Ивановной поговорите, а я пойду. Если что – звоните.
Он ушел. А мы с Ниной долго сидели молча. Потом она сказала:
– Галя, ты не переживай. Поживешь пока у меня. Места мало, но не на улице же. А там видно будет. Может, к юристу сходишь? Вдруг можно эту дарственную отменить?
Я вздохнула:
– Надо сходить. Только вряд ли что выйдет. Сама знаешь, дарственная – она дарственная.
– А ты сходи. Вдруг да помогут.
Я допила чай, помогла Нине принять лекарства, постелила себе на раскладушке в углу комнаты. Легла, закрыла глаза. В голове крутились сегодняшние события, как кадры из страшного фильма. Рука болела там, где Руслан схватил меня – синяк, наверное, будет.
Спала я плохо. Всю ночь просыпалась, вскакивала, казалось, что я дома, в своей кровати. А потом вспоминала – нет дома. Нет кровати. Нет дочери. Ничего нет.
Утром встала разбитая, с тяжелой головой. Нина спала, я тихонько оделась, вышла на кухню. Села у окна, смотрела на серое небо. И вдруг позвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
– Галина Ивановна? – женский голос, какой-то встревоженный. – Это тетя Зоя, соседка ваша.
– Зоя? – удивилась я. – Откуда у вас мой номер?
– Так вы же мне когда-то давали, когда ключи оставляли. Я вот что звоню. Вы не знаете, ваши квартиру-то продавать собрались?
У меня сердце оборвалось:
– Как продавать? Какую квартиру?
– Вашу, бывшую вашу. Ваша Аленка с мужем объявление в интернете вывесили, риелторы ходят, комнаты меряют. Говорят, перепланировку делают. Стену вашу, где кухня была, ломать хотят. Я думала, может, вы знаете.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Они не просто выгнали меня – они стирают память о том, что я здесь жила. Сносят стены, которые я красила, на которые я обои клеила. Чтобы духу моего не осталось.
– Что случилось, Галя? – раздался голос Нины. Она проснулась и смотрела на меня с кровати.
– Нин, они квартиру продают. Перепланировку делают.
– Ах, сволочи, – Нина сплюнула. – Ну ничего, Галя. Бог им судья. А ты живи. Посмотрим, чем у них это кончится.
Я кивнула, но на душе было муторно. Как жить дальше – я не знала. Но одно знала точно: назад дороги нет. И никогда не будет.
Я прожила у Нины три дня. За это время почти не выходила из квартиры – было стыдно показываться людям на глаза. Сидела у окна, смотрела на прохожих и думала, думала без конца. Как же так получилось? Где я ошиблась? Когда моя ласковая девочка превратилась в чужую, равнодушную женщину?
Нина лежала на кровати, иногда дремала, иногда мы разговаривали. Говорили больше о прошлом, о молодости, о работе. О будущем старались не вспоминать – оно было слишком туманным и страшным.
На третий день я собралась с духом и решила идти к юристу. Нина дала адрес – ходила когда-то по своему наследственному делу, запомнила.
– Ты сходи, Галя, – говорила она. – Хуже не будет. Может, и правда есть какой-то закон, чтобы эту дарственную отменить. Вдруг они тебя обманули?
– Обманули, Нин, – я вздыхала. – Еще как обманули. Только докажи теперь.
Но пошла.
Юридическая консультация находилась в старом здании на первом этаже. Вывеска скромная, дверь обшарпанная. Я зашла внутрь, в нос ударил запах сырости и старых бумаг. В приемной сидели несколько человек – старушка с палочкой, молодой парень в кепке, женщина с грудным ребенком на руках. Я взяла талончик, села в очередь.
Ждать пришлось долго. Часа два, наверное. Я сидела и смотрела на стены, увешанные объявлениями и ксерокопиями законов. Ничего не понимала в этих бумажках, но читала их, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.
Наконец, высветился мой номер. Я встала, поправила халат (в чем была, в том и пришла – другой одежды у меня не было) и зашла в кабинет.
За столом сидел молодой мужчина, лет тридцати, в очках, с аккуратной стрижкой. На столе табличка: «Андрей Сергеевич Кузнецов, юрист». Он поднял на меня глаза, и я увидела в них усталость и равнодушие – наверное, за день через него проходила уйма таких же несчастных, как я.
– Садитесь, – кивнул он на стул. – Слушаю вас.
Я села, положила руки на колени и начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом все увереннее. Рассказала про квартиру, про то, как копила на нее всю жизнь, как Аленка с Русланом уговаривали меня подписать дарственную, как обещали заботиться до старости. Рассказала про переезд, про унижения, про выброшенные банки с вареньем, про украденные три тысячи. Про то, как Руслан толкнул меня и выставил за дверь. Закатала рукав халата и показала синяк – он уже пожелтел по краям, но был хорошо виден.
– Вот, – сказала я. – Это он меня тогда схватил. Когда выгонял.
Юрист слушал молча, изредка кивал, что-то записывал в блокнот. Лицо его оставалось непроницаемым. Когда я закончила, он отложил ручку, снял очки, протер их и посмотрел на меня.
– Галина Ивановна, – начал он медленно, – ситуация у вас сложная. Юридически – почти безвыходная.
– Как безвыходная? – у меня сердце упало. – Это же моя квартира! Я ее своими руками...
– Была ваша, – перебил он мягко, но твердо. – Договор дарения – это безвозмездная сделка. Вы добровольно, без всякого принуждения, передали право собственности своей дочери. Нотариус вас предупреждал о последствиях?
– Предупреждал, – кивнула я. – Спрашивал, понимаю ли я.
– И вы сказали, что понимаете.
– Да.
Юрист развел руками:
– Вот видите. Дарственная – это не завещание и не договор ренты. Вы не поставили никаких условий. Не прописали, что дочь обязана предоставить вам пожизненное проживание или содержание. А значит, юридически она имеет полное право распоряжаться квартирой как хочет. И выгонять вас – тоже имеет право, если вы не прописаны.
– Как не прописана? – удивилась я. – Я там тридцать лет прописана была!
– Были. А когда оформили дарственную, прописка осталась, но право собственности перешло к дочери. Прописка – это только регистрация по месту жительства. Она дает право жить, но если собственник против – он может выселить вас через суд.
Я схватилась за голову:
– Господи, что же это такое? Значит, я теперь никто?
– Юридически – да, вы теперь никто, – сказал юрист жестко. – Но есть нюансы.
Я подняла на него глаза с надеждой:
– Какие нюансы?
– Во-первых, вы можете подать в суд и попытаться признать договор дарения недействительным. Но для этого нужны очень веские основания. Например, если вы докажете, что вас обманули или ввели в заблуждение. Или что договор был подписан под угрозой физической расправы.
– А как доказать? – спросила я. – Свидетелей нет. Я одна была, когда подписывала. Нотариус спросил – я кивнула.
– Синяк на руке – это хорошо, – юрист кивнул на мою руку. – Но он появился не тогда, когда подписывали, а сейчас. Скажут: поссорились, вот и наставила синяков, чтобы квартиру обратно получить.
– А если я скажу, что они меня и раньше били? Заставляли подписать?
– Сможете доказать? Заявления в полицию писали? К врачам ходили, снимали побои?
Я покачала головой:
– Нет. Не писала. Думала, семья, как же я на родную дочь заявление писать буду?
Юрист вздохнул:
– Это ваша ошибка, Галина Ивановна. Если бы вы сразу, после первого же конфликта, зафиксировали побои – был бы шанс. А сейчас – слова против слов. Дочь скажет, что вы все выдумываете, зять подтвердит. Кто поверит?
– Но есть же соседи! – вспомнила я. – Тетя Зоя, она меня на лестнице видела, когда они меня выгнали. Я в халате была, в тапках, сумка с вещами валялась.
– Это хорошо, – оживился юрист. – Соседка – свидетель. Она может подтвердить факт выселения. Но опять же: выселение произошло после дарения, а не до. Для отмены дарственной нужно доказать, что угрозы были именно в момент подписания договора.
Я замолчала, переваривая информацию. Потом спросила:
– А если я скажу, что они меня обманули? Обещали заботиться, а сами выгнали?
– Обман – это уголовное дело, – кивнул юрист. – Но опять же нужны доказательства. Записи разговоров есть? Может, вы на диктофон записывали?
Я покачала головой:
– Нет. Я же не думала, что так будет.
– Вот именно, – юрист развел руками. – Вы не думали. А надо было думать. Дарственная – это очень серьезный шаг. Многие пенсионеры, к сожалению, попадают в такую ловушку. Дети уговаривают, обещают золотые горы, а как получают квартиру – забывают о своих обещаниях.
У меня на глаза навернулись слезы:
– Что же мне делать? Неужели нет никакой управы?
Юрист помолчал, потом сказал:
– Есть один вариант. Можно попробовать признать договор дарения недействительным по статье 178 Гражданского кодекса – сделка, совершенная под влиянием заблуждения. Вы должны доказать, что заблуждались относительно последствий. Что думали, будто квартира останется вашей, а дочь просто получит право собственности формально, без права распоряжения.
– А разве не так? – удивилась я.
– Нет, не так. Дарственная – это полная передача прав. Если вы действительно этого не понимали – это заблуждение. Но нотариус вас предупреждал, а вы сказали, что понимаете. Значит, придется доказывать, что вы не осознавали смысла его слов.
– Я осознавала, – честно сказала я. – Но думала, что дочь не выгонит. Что мы семья.
Юрист развел руками:
– Вот видите. Это не юридическое заблуждение, а житейское. Суд такие не рассматривает.
Я опустила голову. Все было бесполезно. Я проиграла.
– Есть еще вариант, – неожиданно добавил юрист. – Вы можете попытаться договориться с дочерью мирно. Предложить ей выкупить у вас квартиру обратно. Или хотя бы прописать вас и обязать предоставить комнату.
– Выкупить? – горько усмехнулась я. – На какие деньги? У меня пенсия полторы тысячи. А они квартиру продают. Соседка сказала – риелторы ходят, перепланировку делают.
– Продают? – юрист оживился. – Это хорошо.
– Что хорошего?
– А то, что при продаже вы можете подать иск о признании договора недействительным и наложить арест на квартиру. Сделка купли-продажи заморозится до решения суда. Это даст вам время и шанс.
Я смотрела на него и не понимала:
– Как это – арест?
– Очень просто. Вы подаете иск в суд о признании дарственной недействительной. И одновременно просите суд наложить обеспечительные меры – запрет на регистрационные действия с квартирой. Пока суд идет, они не смогут ее продать. А там, может, и договоритесь.
– А если не договоримся?
– Если не договоритесь – суд решит. Шансов мало, но они есть. Особенно если вы докажете, что вас выгнали на улицу и вы остались без жилья. Судьи – тоже люди, они видят, когда стариков обижают.
Я задумалась. Это было сложно, страшно, но это был хоть какой-то шанс.
– Сколько это стоит? – спросила я. – Услуги юриста, суд, все такое?
Юрист назвал сумму. У меня глаза полезли на лоб:
– Это же целое состояние! У меня таких денег нет.
– Можете попробовать сами, – сказал он. – Исковое заявление написать, документы собрать. Я могу подсказать, как это сделать. Консультацию я вам уже дал, больше денег не возьму.
Я посмотрела на него с благодарностью:
– Спасибо вам, Андрей Сергеевич. Дай вам Бог здоровья.
Он улыбнулся впервые за все время:
– Держитесь, Галина Ивановна. Не опускайте руки. Такие истории, к сожалению, не редкость. Но иногда удается добиться справедливости.
Я вышла из консультации на ватных ногах. На улице моросил дождь, я подняла воротник халата и побрела к автобусу. В голове была каша из юридических терминов, надежд и страхов. С одной стороны – шанс, пусть маленький. С другой – стыд, боль, унижение. Идти в суд на родную дочь? Как это будет? Что люди скажут?
Но потом я вспомнила, как Руслан толкнул меня, как Аленка молчала, как я стояла на лестнице в халате под дождем. И решилась. Буду бороться.
Вернулась к Нине, рассказала все. Нина слушала, кивала, а потом сказала:
– Правильно, Галя. Борись. Нельзя им спускать. Они думают, что все им можно, что старуху можно на улицу выкинуть и никто не заступится. А ты покажи, что есть еще справедливость.
– Боюсь, Нин, – призналась я. – Страшно в суд идти. Позорно.
– Какой позор? – Нина даже приподнялась на локтях от возмущения. – Ты не воруешь, не убиваешь, ты свое право защищаешь. Это им должно быть стыдно, не тебе. Запомни это.
Я кивнула, но на душе было муторно.
Вечером позвонила тетя Зоя. Оказалось, она раздобыла мой номер у кого-то из бывших соседей.
– Галина Ивановна, – зашептала она в трубку, – я тут чего узнала. Ваши-то, Аленка с Русланом, квартиру-то продали вроде. Или нет? Риелторы больше не ходят, объявление сняли. Но я видела, как они с какими-то людьми приходили, что-то показывали. Может, уже и продали?
У меня сердце упало:
– Продали? Уже?
– Не знаю точно, – сказала тетя Зоя. – Но похоже на то. Вы узнайте, может, через юриста какого. А то останетесь и без квартиры, и без денег.
Я поблагодарила и положила трубку. Руки дрожали. Если они уже продали квартиру – все, конец. Деньги поделят, и ничего я не докажу.
Я заметалась по комнате:
– Нин, они продали квартиру! Тетя Зоя сказала!
– Спокойно, Галя, – Нина попыталась меня успокоить. – Завтра же иди к этому юристу, пусть делает арест. Может, еще не поздно.
Я не спала всю ночь. Ворочалась, вставала, пила воду, снова ложилась. В голове крутились мысли: как же так? Моя квартира, которую я собирала по кирпичику, достанется этим... этим... я даже мысленно не могла подобрать слово. Зятю, который меня выгнал, и дочери, которая предала.
Утром я встала чуть свет, оделась и поехала к юристу. Без записи, просто пришла и села в очереди. Андрей Сергеевич увидел меня, удивился, но принял сразу.
– Что случилось, Галина Ивановна?
– Они продают квартиру, – выпалила я. – Соседка сказала, уже, наверное, продали. Надо арест, быстрее!
Юрист кивнул:
– Хорошо. Давайте готовить заявление. Но учтите: если они уже переоформили квартиру на нового собственника, арест наложить не получится. Нужно будет судиться уже с новым хозяином. А это еще сложнее.
Я замерла:
– И что делать?
– Сначала надо все узнать точно. Вы можете заказать выписку из ЕГРН – Единого государственного реестра недвижимости. Там видно, кто собственник сейчас. Если дочь – еще не все потеряно. Если чужой человек – тогда сложнее.
– Где заказать? – спросила я.
– Можно через МФЦ, можно онлайн. Если хотите, я помогу.
Я согласилась, конечно. Через два дня выписка была готова. Я пришла к юристу, и мы вместе смотрели на этот листок бумаги, от которого зависела моя судьба.
Андрей Сергеевич пробежал глазами документ и выдохнул:
– Собственник – Алена Руслановна Сидорова, ваша дочь. Квартира не продана. Успели.
Я чуть не расплакалась от облегчения:
– Значит, можно арест наложить?
– Можно. Пишем заявление.
Мы составили исковое заявление о признании договора дарения недействительным и ходатайство о принятии обеспечительных мер – запрете на регистрационные действия. Юрист объяснил, что после того, как суд вынесет определение об аресте, дочь не сможет продать квартиру, пока идет процесс.
Я подписала все бумаги и пошла в суд подавать. Страшно было до дрожи в коленках. Я никогда в жизни не судилась, даже в милиции не была. А тут – на родную дочь.
В канцелярии суда документы приняли, сказали ждать. Я вышла на улицу и долго стояла, глядя в небо. Что я творю? Правильно ли делаю? А если Аленка после этого совсем озлобится? Если никогда не простит?
Но потом вспомнила, как она молчала, когда Руслан вышвыривал меня за дверь. Как сидела с каменным лицом, прижимая к себе внука. И поняла: прощать уже нечего. Между нами все кончено.
Осталась только борьба. За справедливость. За право на старость. За то, чтобы не умереть под забором.
Через неделю пришло определение суда – арест наложен. Квартиру продать нельзя. А еще через две недели – первое заседание.
Я шла в суд, как на казнь. Нина хотела пойти со мной, но я не взяла – боялась за ее здоровье. Пошла одна. Села на скамейку в коридоре и стала ждать.
И тут я увидела их. Аленка и Руслан вышли из-за угла. Аленка была накрашена, в новой куртке, Руслан в костюме. Они шли и смеялись, о чем-то разговаривали. Увидели меня – и смех оборвался. Аленка побледнела, Руслан нахмурился.
– Явилась, – процедил он сквозь зубы. – Старая карга.
Я промолчала. Сжала в кулаке платок и опустила глаза.
В зал заходили по очереди. Судья – женщина лет пятидесяти, с усталым лицом – предложила сторонам примириться.
– Гражданка Сидорова, – обратилась она к Аленке, – ваша мать подала иск о признании договора дарения недействительным. Утверждает, что вы ее обманули и выгнали на улицу. Что скажете?
Аленка вскочила, раскраснелась:
– Все неправда! Она сама ушла! Поссорилась с мужем и ушла! А теперь квартиру хочет обратно. Жадность замучила!
У меня внутри все перевернулось от этих слов.
– Я сама ушла? – не выдержала я. – А кто меня за дверь вытолкал? Кто сумку швырнул? Кто синяк на руке оставил?
– Врешь! – закричал Руслан. – Никто тебя не трогал!
– Тишина в зале! – прикрикнула судья. – Гражданка, покажите суду ваши доказательства.
Я закатала рукав. Синяк почти прошел, осталось только желтое пятно.
– Вот, – сказала я. – Это он меня тогда схватил.
– Это она сама упала, – усмехнулся Руслан. – Старая уже, неуклюжая.
Судья вздохнула:
– Есть свидетели?
– Есть, – сказала я. – Соседка, тетя Зоя. Она видела, как меня выгоняли.
– Вызвать свидетеля, – кивнула судья.
Первое заседание закончилось быстро. Назначили следующее, с вызовом свидетелей. Я вышла из суда, и ноги подкашивались. Аленка с Русланом прошли мимо, не глядя на меня. Руслан бросил на ходу:
– Все равно ничего не получишь, старая. Закон на нашей стороне.
Я не ответила. Пошла к автобусу, села и долго сидела, глядя в одну точку. Сзади кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась – рядом стояла пожилая женщина, тоже, видимо, из суда.
– Держитесь, – сказала она. – Я тоже сужусь с детьми. Сын квартиру отобрал. Третий год хожу. Но не сдаюсь.
Я посмотрела на нее, и почему-то стало легче. Не одна я такая. Много нас, брошенных матерей, сидим по судам и коридорам. И боремся. За свою правду, за свою старость.
Дома Нина ждала меня с чаем и пирожками:
– Ну как, Галя?
– Пока никак, – сказала я. – Свидетельницу вызвали. Тетю Зою.
– Ну и хорошо, – кивнула Нина. – Зоя баба правдивая, скажет как есть. Не бойся.
Я не боялась. Я уже ничего не боялась. Страшнее того, что со мной случилось, уже не будет.
Оставалось только ждать. Ждать следующего заседания, ждать решения, ждать справедливости. И верить, что она существует.
Две недели до следующего заседания тянулись бесконечно долго. Я просыпалась утром и первым делом вспоминала: суд, Аленка, Руслан, их злые лица. И сердце сжималось в тугой комок.
Я почти не выходила из дома Нины. Только в магазин за хлебом и молоком, и то старалась быстрее вернуться. Людей стеснялась – думала, все смотрят на меня и думают: вон идет старуха, которую дочь выгнала. Позорище.
Нина меня подбадривала как могла. Она потихоньку шла на поправку – рука уже двигалась, нога пока не слушалась, но врачи говорили, что есть прогресс. Мы с ней по вечерам сидели, пили чай с сушками и разговаривали. О жизни, о молодости, о детях.
– Ты знаешь, Галя, – сказала она как-то, – я ведь свою дочь тоже не сахаром кормила. Но она хоть спасибо говорит. Помогает, как может. А твоя... видно, в отца пошла. Он тоже, помнишь, как с тобой поступил? Бросил с ребенком и был таков.
– Помню, Нин, – вздохнула я. – Только думала, что Аленка в меня пойдет, а не в него. Видно, ошиблась.
– Ничего, Галя, – Нина похлопала меня по руке здоровой рукой. – Суд разберется. Не могут же они совсем без правды жить.
За день до заседания мне позвонила тетя Зоя:
– Галина Ивановна, вы не волнуйтесь. Я все скажу, как было. Не дам этим иродовым вас обидеть.
– Спасибо вам, Зоя, – я чуть не плакала от благодарности. – Дай вам Бог здоровья.
– Да ладно, – отмахнулась она. – Я своих детей тоже учила: старых уважать надо. А эти... тьфу, смотреть на них тошно.
Наступил день заседания. Я оделась в единственное приличное платье, которое нашлось у Нины – она дала, потому что мой халат для суда совсем не годился. Платье было великовато, но я подпоясалась поясом, и стало ничего.
В суд пришла за час. Сидела в коридоре на скамейке, молилась про себя. Подошла тетя Зоя, села рядом, взяла меня за руку:
– Не бойся. Я с тобой.
Потом пришли они. Аленка с Русланом, а с ними еще какой-то мужчина в дорогом костюме, с портфелем. Видимо, адвокат. У меня сердце упало – у них адвокат, а я одна. Но тетя Зоя шепнула:
– Ничего, правда дороже.
Зашли в зал. Судья та же, женщина с усталым лицом. Секретарь объявила начало.
– Слово предоставляется истцу, – сказала судья.
Я встала, и руки мои задрожали. Встала и начала говорить. Сначала тихо, потом громче. Рассказала все, как было: как растила дочь одна, как копила на квартиру, как они уговаривали подписать дарственную, как обещали заботиться. Как первое время все было хорошо, а потом начались унижения. Как выбросили мои банки с вареньем, как забрали деньги, которые я копила на лекарство подруге, как Руслан толкнул меня и выставил за дверь в одном халате.
– Вот, – показала я синяк, который еще был виден. – Это он меня тогда схватил. А дочь стояла и молчала. Даже не заступилась.
Аленка сидела белая как мел. Руслан зло зыркал. Адвокат их что-то записывал в блокнот.
– Спасибо, гражданка, – кивнула судья. – Теперь слово ответчикам.
Встал адвокат, поправил галстук и начал говорить гладко, как по писаному:
– Ваша честь, доводы истицы несостоятельны. Договор дарения был заключен добровольно, без какого-либо принуждения. Нотариус подтвердит, что гражданка находилась в здравом уме и твердой памяти. Что касается выселения – это ложь. Гражданка сама ушла из дома, обидевшись на бытовую ссору с зятем. Синяк мог появиться при любых обстоятельствах, например, при падении. Просим в иске отказать.
Судья посмотрела на Аленку:
– Гражданка Сидорова, вы хотите что-то добавить?
Аленка встала, покраснела, замялась:
– Я... ну, мама сама ушла. Мы не выгоняли. Она обиделась на Руслана из-за ерунды и ушла. А теперь вот...
– Из-за ерунды? – не выдержала я. – Три тысячи, которые он у меня украл, – это ерунда? То, что ты молчала, когда он меня толкал, – это ерунда?
– Тишина в зале! – прикрикнула судья. – Гражданка, у вас будет слово позже.
Я села, сжав руки в кулаки.
– Вызывается свидетель, – объявила судья. – Зоя Петровна Смирнова.
Тетя Зоя вышла вперед, перекрестилась на икону в углу и встала перед судьей.
– Расскажите, что вам известно по данному делу, – попросила судья.
Тетя Зоя вздохнула и начала:
– Живем мы с Галиной Ивановной в одном доме, в одном подъезде. Я этажом выше. Знаю ее много лет, хорошая женщина, работящая, дочь одна растила. А потом дочь замуж вышла за этого... – она кивнула в сторону Руслана. – Ну и уговорили они ее квартиру подарить. Она и подарила, душа добрая. А они как въехали, так и начали ее обижать. Я сама слышала не раз, как они на нее кричали. А в тот день, когда она ушла... вернее, когда они ее выгнали, я как раз мусор выносила. Выхожу на лестницу, а она сидит на полу, сумка рядом валяется, вещи разбросаны, сама в халате, в тапках, плачет. Я спрашиваю: что случилось? А она говорит: выгнали меня, Зоя, дочка с зятем. Я ей: пойдем ко мне, чаем напою. А она отказалась, сказала, что к подруге поедет, которая в больнице. Вот так я это видела своими глазами.
– Спасибо, – кивнула судья. – У ответчиков есть вопросы к свидетелю?
Адвокат встал, подошел к тете Зое:
– Скажите, вы лично видели, как мои доверители выгоняли истицу?
– Я видела результат, – твердо ответила тетя Зоя. – А кто выгонял – и так понятно. Не сама же она себя выставила.
– Но вы не видели самого акта выселения?
– Не видела, – призналась тетя Зоя. – Но дверь их я слышала, как хлопнула. И голоса слышала – этот, – она опять кивнула на Руслана, – орал на нее.
– Вы слышали, что именно он кричал?
– Слышала. Кричал: вали отсюда, старая карга, чтоб духу твоего здесь не было.
Адвокат усмехнулся:
– Вы уверены, что слышали именно эти слова? Свидетельские показания, основанные на слуховых восприятиях, часто бывают ошибочны.
– Я не ошибаюсь, – отрезала тетя Зоя. – У меня слух хороший.
Судья остановила допрос:
– Достаточно. Свидетель свободен.
Тетя Зоя подошла ко мне, шепнула: «Держись» – и села на скамейку.
Потом вызывали других свидетелей – от ответчиков. Руслан привел какого-то своего друга, который сказал, что я «неадекватная старуха», которая вечно лезла не в свое дело и скандалила. Я слушала и поражалась: как люди могут врать? И зачем? Что им с этого?
Судья задала несколько вопросов и отпустила его.
– Слово для прений, – объявила судья.
Я встала снова. В голове было пусто, но губы сами зашептали:
– Я не хочу их наказывать. Я не хочу, чтобы их посадили или что-то такое. Я просто хочу, чтобы у меня была крыша над головой. Я тридцать лет на эту квартиру работала. Ночью не спала, здоровье там оставила. А они... они меня как собаку вышвырнули. И дочь моя... – тут голос мой дрогнул. – Дочь моя даже не заступилась. Стояла и молчала. Я не знаю, где я ошиблась, как я так воспитала, что она стала такой... Но я прошу суд: помогите мне. Верните мне хоть часть моей жизни. Я не хочу умирать под забором.
Я села и разрыдалась. Тетя Зоя подала мне платок. В зале было тихо.
Адвокат ответчиков говорил долго и умно, про юридическую чистоту сделки, про добровольность дарения, про то, что я сама ушла и теперь пытаюсь наказать детей за то, что они живут своей жизнью.
– Просим в иске отказать в полном объеме, – закончил он.
Судья удалилась в совещательную комнату. Мы остались ждать. Я сидела, сжимая руки, и молилась. Аленка с Русланом шептались в углу, адвокат что-то записывал. Тетя Зоя держала меня за руку.
Прошло минут сорок. Потом час. Я уже перестала надеяться, думала – все, не верят мне. Но тут дверь открылась, и судья вышла.
– Встать, суд идет! – объявил секретарь.
Все встали. Судья села, положила перед собой бумаги и начала читать:
– Решением суда исковые требования Галины Ивановны Смирновой к Алене Руслановне Сидоровой о признании договора дарения недействительным... – она сделала паузу. – Удовлетворить частично.
Я замерла. Частично? Это как?
– Признать договор дарения квартиры от... года недействительным в части, касающейся утраты права проживания дарителя. Признать за Галиной Ивановной Смирновой право пользования жилым помещением – квартирой... – она назвала адрес. – В остальной части иска отказать.
Я не поняла ничего. Адвокат ответчиков вскочил:
– Ваша честь, позвольте уточнить...
– Решение суда будет подготовлено в письменном виде в течение пяти дней, – перебила судья. – Стороны могут ознакомиться с ним и обжаловать в установленном порядке. Заседание окончено.
Она встала и вышла. А я стояла и не понимала: я выиграла или проиграла?
Подскочила тетя Зоя:
– Галя, ты чего? Радоваться надо! Тебе право проживания вернули!
– А квартиру? – спросила я. – Квартиру не вернули?
– Квартира их, – услышала я голос адвоката. – Но жить вы там можете. Суд признал ваше право пользования. Выгнать вас теперь нельзя.
Я посмотрела на Аленку. Она стояла белая, губы тряслись. Руслан рванулся ко мне, но адвокат схватил его за руку:
– Спокойно. Не усугубляйте.
– Это что же получается? – зашипел Руслан. – Она теперь обратно придет? В нашу квартиру?
– Это теперь и ее квартира тоже, – спокойно сказал адвокат. – В смысле, жить она там имеет право. Продать вы теперь квартиру не сможете без ее согласия или без предоставления ей другого жилья. Суд принял очень грамотное решение.
Я смотрела на них и не верила своему счастью. Значит, я могу вернуться? В свой дом, в свою комнату? Они не имеют права меня выгнать?
– Галя, пойдем отсюда, – потянула меня тетя Зоя. – Хватит на них смотреть.
Мы вышли из суда. На улице светило солнце, хотя был уже октябрь. Я шла и улыбалась сквозь слезы. Тетя Зоя обнимала меня за плечи.
– Ну что, Галина Ивановна, – сказала она, – пойдешь теперь в свою квартиру?
– Не знаю, Зоя, – ответила я. – Страшно. Как я туда пойду? Они же меня возненавидели еще больше.
– А ты не бойся. Ты с решением суда придешь. И с участковым, если что. Пусть знают, что закон на твоей стороне.
Я кивнула, но на душе было тревожно. Да, я выиграла право жить в своей квартире. Но как жить с теми, кто тебя ненавидит? С дочерью, которая предала, и зятем, который вышвырнул за дверь?
Вечером мы с Ниной долго обсуждали решение суда. Нина радовалась:
– Молодец судья, справедливая попалась. Не дала им тебя совсем обидеть. Теперь ты с правом, они тебя не выкинут.
– А жить-то как, Нин? – спрашивала я. – Они же меня со свету сживут. На каждый кусок хлеба плевать будут.
– А ты не обращай внимания. Ты живи своей жизнью. Комната у тебя есть, пенсия твоя при тебе. Продукты себе покупай, готовь отдельно. Имеешь право. А не дай Бог что – сразу в полицию. У тебя теперь решение суда на руках.
Я слушала и понимала: Нина права. Нельзя больше бояться. Натерпелась уже. Надо брать свою жизнь в свои руки.
Через неделю я получила на руки решение суда. Прочитала его несколько раз, чтобы запомнить каждое слово. Там черным по белому было написано: признать за Смирновой Галиной Ивановной право пользования жилым помещением... обязать ответчиков не чинить препятствий в проживании...
Я собралась с духом и поехала в свою бывшую квартиру. Ехала и думала: как они меня встретят? Впустят ли? Или придется снова через суд идти?
Подошла к двери, долго стояла, не решаясь позвонить. Потом нажала кнопку. За дверью было тихо. Я позвонила еще раз. Наконец, щелкнул замок, дверь открыла Аленка.
Увидела меня, и лицо у нее перекосилось:
– Ты? Чего пришла?
Я достала из сумки решение суда, развернула и показала:
– Вот, Алена. Решение суда. Я имею право здесь жить. И ты не можешь мне препятствовать.
Аленка прочитала, побледнела, потом покраснела:
– Это что же, ты теперь обратно вселишься?
– Да, – сказала я твердо. – Вселюсь. Комната моя, надеюсь, еще не занята?
– Комната... – она замялась. – Там теперь кладовка. Мы вещи твои выкинули, ремонт сделали.
– Ничего, – ответила я. – Значит, будем освобождать. И вещи мои верните, если не выкинули. Или компенсируйте.
Из комнаты вышел Руслан. Увидел меня, и глаза его стали злыми:
– Опять ты? Чего надо?
– Жить пришла, – сказала я. – Суд разрешил.
– Да пошла ты! – заорал он и замахнулся.
– Руки убрал! – вдруг раздался голос сзади.
Я обернулась. На лестничной клетке стоял участковый. Тетя Зоя постаралась – предупредила его, что я сегодня иду.
Руслан отшатнулся:
– А вы кто такой?
– Участковый уполномоченный, – спокойно ответил полицейский. – Гражданка Смирнова обратилась с заявлением. У нее на руках решение суда. Если вы попытаетесь применить силу или препятствовать ее проживанию, будете привлечены к ответственности. Вплоть до уголовной.
Руслан зло сплюнул, но отошел. Аленка стояла молча, опустив глаза.
Я зашла в квартиру. Все было по-другому. Стены перекрашены, мебель новая, моей комнаты не узнать – там стояли стеллажи с банками и коробками. Кладовка.
– Освобождайте, – сказала я. – Я подожду.
Они злились, ворчали, но через час комната была пуста. Я внесла свои вещи – немного, что было у Нины, и села на раскладушку, которую привезла с собой.
– Ну, здравствуй, комната, – сказала я шепотом. – Я вернулась.
За стеной слышались голоса – Руслан ругался матом, Аленка плакала. Мне было все равно. Я была дома.
Первое время после возвращения было невыносимо. Я жила в своей комнате, как в осажденной крепости. Выходила только на кухню, когда там никого не было, готовила себе на маленькой конфорке и сразу уходила обратно. В туалет и ванную старалась ходить, когда они спали или уходили из дома.
Руслан при встрече молчал, но смотрел так, что у меня мороз по коже. Аленка вообще перестала со мной разговаривать. Проходила мимо, как будто я пустое место. Только иногда я слышала, как она плачет по ночам – видимо, ссорились с Русланом.
Сережу я почти не видела. Аленка перестала пускать меня к нему, носила его на руках и демонстративно уходила в свою комнату, когда я появлялась в коридоре. Сердце кровью обливалось, но я ничего не могла сделать. Бабушкой меня быть не хотели – значит, не буду.
Тетя Зоя забегала ко мне каждый день. Приносила то супчик, то пирожки, то просто чай попить. Мы с ней сидели в моей комнате, разговаривали. Она рассказывала новости, я жаловалась на жизнь.
– Ты держись, Галя, – говорила она. – Они обломаются. Такие, как Руслан, долго не выдерживают. Видишь, какие у них рожи? Значит, неладно у них.
Я кивала, но легче не становилось.
Месяца через два после моего возвращения случилось то, чего я боялась. Руслан пришел домой пьяный. Я сидела в своей комнате, вязала, и вдруг услышала крики. Он орал на Аленку, та плакала. Потом грохот – что-то упало. Сережа заревел.
Я выскочила в коридор. Руслан стоял посреди кухни, красный, злой, и швырял посуду об пол. Аленка сидела в углу с Сережей на руках и тряслась.
– Ты чего творишь? – закричала я. – Ребенка напугал!
– А ты не лезь, старая! – заорал он на меня. – Это моя жена, что хочу, то и делаю! А ты вали в свою конуру, пока цела!
– Не смей на меня орать! – я сама не ожидала от себя такой смелости. – Я здесь по суду живу! А ну успокойся!
Он рванул ко мне, схватил за плечи, но тут в дверь позвонили. Громко, настойчиво. Руслан замер.
Я пошла открывать. На пороге стояла тетя Зоя и участковый – тот самый, который помогал мне вселиться.
– Галина Ивановна, – сказал участковый, – соседи вызвали, шум жалуются. Все в порядке?
– В порядке, – ответила я. – Просто семейные разборки. Зять вот буянит.
Участковый прошел на кухню, увидел разбитую посуду, пьяного Руслана, плачущую Аленку с ребенком. Покачал головой:
– Гражданин, пройдемте-ка со мной. Протрезвеете, тогда и вернетесь.
Руслан пытался спорить, но участковый был непреклонен. Увел его. Аленка осталась стоять посреди кухни, вся в слезах. Сережа затих у нее на руках, испуганно глядя на мать.
Я подошла, взяла у нее ребенка:
– Иди умойся. Я пока с ним посижу.
Она не сопротивлялась. Ушла в ванную, а я осталась с внуком. Смотрела на него и думала: вот из-за чего вся война. Из-за квартиры, из-за денег, из-за гордости. А ребенок ни при чем. Ему нужна спокойная бабушка, а не эти дрязги.
Аленка вернулась, забрала Сережу, и молча ушла в комнату. Я убрала осколки на кухне, вытерла пол и тоже ушла к себе.
Через час пришел Руслан. Трезвый, злой, молчаливый. Прошел в комнату, и оттуда снова послышались крики, но уже тише. Потом все стихло.
Наутро я вышла на кухню – Аленка сидела за столом с красными глазами. Руслана не было.
– Ушел, – сказала она, не глядя на меня. – К любовнице. Сказал, что я дура, что с матерью не справилась, что квартира теперь не продается, что жить так не хочет.
Я молча налила себе чай.
– Ты рада? – вдруг спросила она, поднимая на меня злые глаза. – Ты этого добивалась? Чтобы он ушел?
– Я ничего не добивалась, – ответила я спокойно. – Я просто хотела жить в своем доме. И по закону имею на это право.
– Закон, закон, – передразнила она. – Только о законе и думаешь. А о том, что я твоя дочь, ты подумала?
– А ты обо мне думала, когда он меня выгонял? – спросила я. – Когда деньги мои брал? Когда банки с вареньем выкидывал? Ты тогда молчала. И сейчас молчи.
Она замолчала, отвернулась.
Неделя прошла в напряжении. Руслан не появлялся. Аленка ходила сама не своя, почти не ела, все время плакала. Сережа капризничал, чувствуя состояние матери. Я по-прежнему сидела в своей комнате, но сердце разрывалось от жалости к внуку.
Потом начались звонки. Аленка кому-то звонила, просила денег. Потом пришла повестка из банка – кредит, который они брали на машину, нечем платить. Потом приставы. Опись имущества. Аленка металась по квартире, не зная, за что хвататься.
Я наблюдала со стороны и ничего не чувствовала. Ни злорадства, ни радости. Только пустоту.
Однажды вечером она пришла ко мне. Села на краешек стула, опустила голову.
– Мам, – сказала она тихо. – Помоги.
Я подняла на нее глаза:
– Чем?
– Денег дай. Хоть сколько-нибудь. Сережу кормить нечем. Руслан алименты не платит, кредиторы давят, работы нет. Я везде уже просила – никто не дает.
Я смотрела на нее и вспоминала, как она стояла и молчала, когда Руслан вышвыривал меня за дверь. Как забрала мои три тысячи на лекарство Нине. Как говорила, что я для них обуза.
– А помнишь, – спросила я, – ты мне сказала: иди, побирайся? Когда я уходила?
Она вздрогнула, покраснела:
– Мам, ну я же глупая была. Руслан меня настроил. Я не хотела...
– Не хотела? – перебила я. – Ты не хотела, а он тебя за руку водил? Ты взрослая женщина, мать. Должна была сама понимать, что мать – это не обуза, не прислуга, не враг. А ты... ты предала меня. За квартиру предала.
– Мам, прости, – заплакала она. – Я все понимаю теперь. Поздно, но понимаю. Помоги Сереже. Хоть ему помоги. Он же твой внук.
Я молчала долго. Потом встала, подошла к тумбочке, достала конверт. Там были деньги, которые я скопила за эти месяцы – немного, с пенсии, с того, что Нина иногда подкидывала.
– Держи, – протянула я. – Это на Сережу. На еду, на одежду. А ты... ты как-нибудь сама. Я тебе не мать больше.
Она взяла конверт, разрыдалась, хотела обнять меня, но я отстранилась.
– Иди, – сказала я. – Иди и подумай о своей жизни. А когда поймешь что-то – приходи поговорим. Но не раньше.
Она ушла. А я долго сидела на кровати и смотрела в стену. Слез не было – выплакала все раньше. Была только усталость.
Через месяц Аленка устроилась на работу – продавцом в магазин. Сережу отдавала в ясли, забирала вечером. Мы жили в одной квартире, но почти не пересекались. Иногда я слышала, как она по ночам плачет, но не заходила. Пусть сама.
Однажды вечером она пришла ко мне снова. Села на стул, долго молчала.
– Мам, – сказала она наконец. – Я хочу тебе сказать. Ты была права. Во всем права. Я дура была, что слушала Руслана, что позволила ему командовать, что тебя не защитила. Я теперь понимаю, какую ошибку сделала. И не только с квартирой. Со своей жизнью тоже.
Я молчала.
– Я подала на развод, – продолжила она. – Руслан теперь платит алименты через приставов, меньше, чем надо, но хоть что-то. Я работаю, Сережа в яслях. Тяжело, но жить можно. И знаешь... я впервые свободна. Никто не орет, не командует, не унижает. И я поняла, что ты это все проходила. Когда одна меня растила. Как ты выдержала – ума не приложу.
Я посмотрела на нее. Впервые за долгое время я увидела в ней не чужую женщину, а ту самую девочку, которую когда-то носила на руках. Уставшую, постаревшую, но живую.
– Тяжело было, – сказала я. – Очень тяжело. Но я справилась. И ты справишься.
– Мам, – она подошла и села рядом, взяла меня за руку. – Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но можно я буду просто приходить к тебе? С Сережей? Он по тебе скучает. Все спрашивает: где бабушка, почему бабушка с нами не играет?
Я вздохнула. Внук – это было единственное, что могло растопить лед.
– Приходи, – сказала я. – С Сережей приходи. А с тобой... посмотрим.
Она кивнула, вытерла слезы и ушла.
С тех пор мы стали жить по-новому. Не скажу, что стали близки, как раньше. Того доверия уже не вернуть. Но Сережа теперь часто сидел у меня в комнате, я читала ему книжки, кормила пирожками, вязала ему теплые носки. Аленка иногда заходила, садилась рядом, молчала. Мы пили чай, смотрели телевизор. О прошлом не говорили.
Однажды она спросила:
– Мам, а ты сможешь когда-нибудь простить меня?
Я подумала и ответила:
– Я уже простила, Алена. Но забыть – не могу. И жить, как раньше, не получится. Слишком много боли между нами.
– Я понимаю, – сказала она. – Спасибо и за это.
Мы сидели на кухне, за окном падал снег. Сережа рисовал за столом, сопел и высовывал язык от старания. Я смотрела на него и думала: вот оно, счастье. Маленькое, хрупкое, но настоящее.
Квартира так и осталась у Аленки. Я не стала забирать обратно – поняла, что это уже не мое. Мое – это комната, внук, покой. А суд дал мне главное – право быть здесь, право видеть, как растет Сережа, право жить своей жизнью, а не быть прислугой.
Руслан изредка звонил, требовал увидеться с сыном. Аленка разрешала, но редко и под присмотром. Говорила, что боится, что он настроит Сережу против нее. Может, и правильно.
А я живу. Потихоньку, полегоньку. Нина поправилась, мы с ней видимся часто. Тетя Зоя заходит каждый день. Жизнь продолжается.
И знаете, я не жалею ни о чем. Да, было больно. Да, было страшно. Но я выстояла. И дочь, кажется, начала понимать, что такое семья на самом деле. Не квартира и не деньги. А забота, уважение, любовь.
Теперь мы учимся этому заново. По кусочкам, по крупицам. Может, когда-нибудь и получится.
А квартиру... квартиру я им подарила. И ни разу об этом не пожалела. Потому что взамен получила нечто большее – себя. Свободную, сильную, живую.