Глава 1. Водяной шар
Запах дыма, сначала едва уловимый, смешался с запахом краски и сосновой смолы. Иллиана нахмурилась, отрываясь от моря. Было уже поздно.
Сначала треск, тихий, как ломающаяся ветка. Потом он перерос в яростный гул. Жар ударил в лицо, стены хижины задымились, почернели, и по ним поползли оранжевые языки.
В тот миг мир для Иллианы разделился надвое. Одна её часть, испуганная девочка, сжалась от ужаса. Она слышала крики снаружи — не злые, а исступлённые, истеричные: «Гори, нечисть! Очистим огнём!». Это было страшнее любой злобы. Страх, превратившийся в безумие.
Но была и вторая часть — наследница Аргилла Маэлкора. Та, что говорила с миром на языке красок. И эта часть действовала почти без её участия.
Море на рисунке заволновалось. Нарисованная вода полилась через край пергамента, но не растеклась по полу, а собралась в сверкающий прозрачный шар у ног. Это была не просто вода — идея воды, её суть, вырванная кисточкой из мироздания.
Глава 2. «Выходи на сцену»
Иллиана подошла к закопчённому окошку. Сквозь трещины в ставнях увидела искажённые огнём лица соседей — тех, кому помогала. И что-то в ней надломилось. Не любовь — любовь никуда не делась. Но примешалось что-то новое, холодное и тяжёлое. Разочарование. Горечь.
Она не чувствовала жалости к себе. Смотрела на них и видела не злодеев, а жалких, заблудших существ, сжигающих своё же спасение из-за шёпота трусливого человека.
— Ну что же, братец… — прошептала она, и в голосе не было ни страха, ни мольбы. Только усталая решимость. — Выходи на сцену. Покажи им, чего на самом деле они испугались. Покажи им настоящий ужас.
Она не призывала его для мести. Призывала как последний, отчаянный аргумент в споре с безумием. Как горькое лекарство.
Глава 3. Тот, кого они заслужили
Сначала снаружи воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только треском пожара. Потом глухой, низкочастотный гул — земля задрожала под ногами. Факелы в руках горожан погасли, словно их задуло одним гигантским вздохом. Воцарилась тьма, прорезаемая лишь заревом горящей хижины.
И тогда из-за крон деревьев на краю поляны поднялась огромная тень. Чернее самой ночи. Оглушительный треск ломающихся деревьев — и на поляну ступил Дреан.
Огромный. Чешуя отливает цветом старой меди и воронёной стали. Пара глаз, горящих тем же алым, что и пламя, обвела толпу. И в них не было животной ярости. В них была холодная, древняя, бездонная ненависть. Тот леденящий холод, что наполнил души горожан, исходил от него — холод абсолютной отчуждённости, силы, стоящей над жизнью и смертью.
Люди замерли, парализованные страхом — таким настоящим, по сравнению с которым их собственный, надуманный страх перед колдовством, показался детской игрой.
Глава 4. Жалкий писк
Годфри ван Таллен, бледный как полотно, отшатнулся, споткнулся и упал на землю. Его величественные планы рухнули в одно мгновение, столкнувшись с подлинным ужасом. Он увидел воплощение всего, чего боялся, — неподконтрольную абсолютную силу.
— Колдунья! — закричал он, ползая по земле и тыча трясущейся рукой в горящую хижину. — Это она наслала его! Она! Все пасть ниц! Молитесь о прощении!
Но его крик был жалким писком на фоне рева дракона. Дреан медленно повернул огромную голову в сторону мэра. На мгновение задержал на нём взгляд, полный глубочайшего презрения. Затем проигнорировал, как игнорируют назойливого комара.
Его взгляд был прикован к горящей хижине. К Иллиане.
Глава 5. Дверь в море
Дверь хижины с треском распахнулась, снесённая напором водяного шара, который висел над Иллианой, как защитный купол. Она вышла на порог. Платье в копоти, но сама невредимая, окутанная ореолом влаги, гасящей летящие искры.
Она выглядела не как жертва. Как хозяйка положения. Её глаза встретились с глазами чудовища. И в этом взгляде не было страха. Была печаль. И понимание.
— Сами разбирайтесь, — тихо произнесла она, и её слова, подхваченные магией, прозвучали в голове каждого с ледяной ясностью.
Это была не угроза. Это был приговор. Она не собиралась спасать их от созданного ею же монстра. Предоставляла их их же судьбе, страхам, выбору.
Дракон издал ещё один оглушительный рев, обращённый к толпе. Этого хватило. Паралич страха сменился животным инстинктом самосохранения. Люди в панике бросились бежать, давя друг друга, побросав факелы и вилы. «Крестовый поход» закончился жалким бегством.
Годфри, брошенный всеми, пытался подняться, бормоча что-то несвязное. Дреан медленно приблизился, навис над ним. Мэр закрыл лицо руками, ожидая смерти.
Но смерть не пришла. Дракон лишь фыркнул, и струя дыма и серы окутала Годфри — не обжигая, но навсегда пропитав его одежду и душу запахом страха и позора. Затем Дреан развернулся, мощным хвостом сбил горящие бревна хижины и устремился к Иллиане.
Он склонил перед ней свою громадную голову. Она положила ладонь на его чешую, между глазами. В этом жесте была вековая тоска и вечная связь, непонятная никому из посторонних.
— Пора уходить, братец, — сказала она тихо.
И тогда я, ворон, увидел, как она подняла кисточку. Не на пергаменте — прямо в воздухе. Яркий ослепительный портал разверзся позади них, и сквозь него повеяло запахом солёного ветра и далёких стран — тем самым морем, которое она только что рисовала.
Они шагнули в него — девушка и дракон. И портал захлопнулся, оставив на поляне только дым, разрушение и горстку жалких перепуганных людей.
А над всем этим кружил я, бессмертный ворон, хранитель этой истории. Моя задача — помнить. Помнить цену страха и цену силы. Помнить, что кисточка — это действительно волшебная палочка. И крест, и галочка на судьбе целого города.
Эпилог. Что осталось
С тех пор прошли годы. Вересковый Перекрёсток так и не оправился. Колодец, нарисованный Иллианой, иссяк. Урожаи стали скудными. Люди живут в страхе, оглядываясь на тёмный лес.
Историю о художнице и драконе рассказывают как страшную сказку — детям, чтобы не шалили с магией. Мэр Годфри сошёл с ума и умер в забвении. Мастер Корвин бесследно исчез в ту же ночь.
Но иногда, в особо тёмные ночи, на окраине города видят мелькающие искры. И люди шепчутся: это Иллиана рисует где-то далеко, за морем, в стране вечного лета. А высоко в небе, за облаками, изредка видят огромную тень, охраняющую покой своей сестры.
А я? Я остаюсь. Сижу на старой сосне и жду. Всё может повториться. История, как и магия, имеет свойство оживать. Нужно лишь найти того, кто захочет её рассказать. Или нарисовать.
Это была третья и последняя часть истории по мотивам песни «Кисточка» (Norma Tale). Надеюсь, она получилась.