Кирилл бросил это слово как-то между делом. Даже не повернулся.
– Ты же бездельница, Лен. Целый день дома сидишь, а ужин приготовить не можешь.
Я стояла посреди кухни с Тимошкой на руках. Он только что перестал плакать – температурил с утра, капризничал, не слезал с рук. Мне казалось, что я не присела ни разу за день. И тут – бездельница.
Кирилл снял ботинки, прошёл в комнату, включил телевизор. Как будто ничего не сказал. Как будто это нормально.
Я поставила Тимошку на пол. Он тут же вцепился мне в штанину и заныл. А я смотрела на мужа, который уже лежал на диване, и думала: он правда так считает? Правда думает, что я целый день ничего не делаю?
Тридцать два года. Шесть лет в браке. И вот так он обо мне думает.
Я молча пошла на кухню. На холодильнике висел листок в клетку, прижатый магнитом с Крыма. Мой список дел на день. Мелкий почерк, два столбика. Я пробежала глазами: купить молоко, записать Тимошку к педиатру, заплатить за садик, постирать, погладить Кириллу рубашки, сварить суп, протереть полы, помыть ванную, разобрать зимнюю одежду... И это только первый столбик.
Я делала это каждый день. Стирала, готовила, убирала, гуляла с Тимошкой, записывала к врачу, платила за квартиру, следила, чтобы в доме была еда, чтобы бельё было чистым, чтобы Кирилл утром нашёл свежую рубашку. Я не помнила, когда последний раз пила кофе горячим.
А он бросил это слово, даже не обернувшись. Как мелочь какую-то.
Тимошка всё ныл. Я подняла его, прижала к себе. Горячий лобик ткнулся мне в шею. Щёки круглые, розоватые у скул, мокрые от слёз. Он цеплялся за меня так, будто я могла исчезнуть.
– Мам, мам, – бормотал он. – Ручки.
И я носила. Потому что кто ещё.
***
Вечером, когда Тимошка наконец уснул, я позвонила Свете. Подруга уже полгода звала меня приехать на выходные. У неё дом за городом, тишина, никаких обязанностей. Я каждый раз отказывалась – как я уеду, а Тимошка? А ужин? А вообще – как?
Но в тот вечер я набрала номер и сказала:
– Свет, я приеду. Завтра утром.
– Лен, ты серьёзно? – она даже не поверила сначала. – Конечно, приезжай! Наконец-то. Я тебе комнату приготовлю.
– На три дня. Если можно.
– Хоть на неделю.
Я положила трубку и пошла в спальню. Кирилл лежал, уткнувшись в телефон. Я села на край кровати.
– Я завтра уеду к Свете. На три дня.
Он оторвался от экрана. Посмотрел на меня так, будто я сообщила, что выхожу замуж за соседа.
– Куда?
– К подруге. За город. Ты же сам сказал – я бездельница. Значит, справишься без меня. Мне надо отдохнуть.
– Лен, ну хватит. Я просто устал, ляпнул не подумав.
– Ты это говоришь не первый раз, Кирилл. Просто раньше я молчала.
Он сел на кровати. Нижняя челюсть выдвинулась чуть вперёд – он всегда так делал, когда злился или не знал, что ответить. Широкий подбородок, квадратный, упрямый.
– А Тимошка?
– Тимошка – твой сын. Останешься с ним. Поиграешь, покормишь, погуляешь. Ничего сложного. Ты же считаешь, что это не работа.
Он хотел что-то возразить, но я встала и вышла. Собрала небольшую сумку. Положила зубную щётку, смену белья, книгу. Зашла в детскую. Тимошка спал, раскинув руки. Рядом лежал серый плюшевый заяц с левым ухом, зашитым белой ниткой. Я поправила одеяло, погладила сына по голове. И подумала – может, не надо? Может, я перегибаю?
Но потом вспомнила: бездельница. Целый день дома сидишь.
Нет. Надо. Пусть попробует.
Утром я встала в шесть, по привычке. Приготовила кашу на два дня, оставила в контейнерах в холодильнике. Написала записку: «Каша в синих контейнерах. Тимошке – маленькую тарелку, греть сорок секунд. Молоко – на верхней полке. Лекарство от температуры – в ящике в ванной, мерный шприц рядом. Гулять – после дневного сна. Укладывать – с зайцем.» Прилепила рядом с моим списком дел.
Кирилл ещё спал. Я заглянула в детскую – Тимошка тоже. Я взяла сумку и тихо закрыла за собой дверь.
На лестничной площадке остановилась. Сердце колотилось. Не от страха за Тимошку – я знала, что Кирилл не причинит ему вреда. От непривычности. Я впервые за почти три года уходила из дома без ребёнка. Просто так. Для себя.
На маршрутке до вокзала, потом на электричке. За окном мелькали дома, гаражи, промзона, потом пошёл лес. Я смотрела и ничего не делала. Ни-че-го. Руки лежали на коленях пустые – ни ребёнка, ни тряпки, ни телефона с напоминаниями. Я даже не знала, куда их деть, эти руки. Привыкла, что они всегда заняты. И это было странно, и страшно, и прекрасно одновременно.
***
Кирилл проснулся от крика.
Не от будильника, не от звонка – от пронзительного детского визга. Тимошка стоял в кроватке и орал. Лицо красное, мокрое. Заяц валялся на полу.
Кирилл схватил телефон. Семь тридцать утра, суббота. Где Лена?
Он вышел в коридор. Тихо. Заглянул на кухню – пусто. На столе записка. Он прочитал, хмыкнул. «Каша в синих контейнерах. Греть сорок секунд.» Ладно. Ничего сложного.
Тимошка продолжал кричать. Кирилл зашёл в детскую, поднял его.
– Тише, сын. Тише. Папа тут.
Тимошка замолчал на секунду, посмотрел на отца и заревел ещё громче.
– Мама! Мама! Хочу маму!
– Мамы нет. Мама уехала. Пойдём завтракать.
Он понёс ребёнка на кухню. Тимошка извивался, хватался за дверные косяки, пытался вывернуться. Кирилл поставил его на пол у стула. Тимошка лёг на пол и стал бить ногами.
Ладно. Каша.
Кирилл открыл холодильник. Синие контейнеры. Достал, поставил в микроволновку. Сорок секунд. Нормально. Он умел пользоваться микроволновкой. Пока грелась каша, Тимошка подполз к шкафу, открыл нижний ящик и начал выгребать кастрюли. Грохот, звон. Кирилл дёрнулся, выхватил ребёнка из-под лавины крышек.
– Тимофей! Нельзя!
Тимошка опять заревел.
Каша нагрелась. Кирилл пересыпал в тарелку, подул, попробовал – нормально. Посадил сына в стульчик. Тимошка отвернулся.
– Не буду.
– Ешь кашу.
– Не буду! Хочу блинчики!
– Какие блинчики? Ешь кашу, мама приготовила.
Тимошка схватил тарелку и перевернул. Каша – на стульчике, на полу, на пижаме. Кирилл стоял и смотрел.
Он поднял руку и потёр переносицу. Гладкие пальцы – руки человека, который работает за компьютером, – были совершенно не приспособлены к тому, чтобы вытирать размазанную кашу с пола, одновременно удерживая орущего ребёнка.
К десяти утра Кирилл переодел Тимошку три раза. Первый – каша. Второй – сок, который ребёнок опрокинул на себя. Третий – лужа. Тимошка наотрез отказался от горшка и сделал своё дело прямо в штаны. Кирилл менял памперс впервые за полгода и надел задом наперёд.
Потом он попытался включить мультики, чтобы хотя бы на полчаса выдохнуть. Тимошка смотрел три минуты. Потом слез с дивана и пошёл к балконной двери. Кирилл рванулся, перехватил, закрыл замок. Тимошка ударился о стул, заплакал. Кирилл присел, осмотрел – синяк на коленке, но ничего страшного. Подул, как видел у Лены. Тимошка не успокоился.
К обеду Кирилл разогрел второй контейнер. Тимошка поел. Немного. Половину размазал по столу, но хоть что-то попало внутрь. Кирилл выдохнул.
Потом – прогулка. Он одевал Тимошку двадцать минут. Ребёнок не хотел куртку. Не хотел шапку. Не хотел ботинки. Кирилл думал, что на работе, когда падает сервер и триста человек без почты, – и то проще.
На детской площадке Тимошка залез на горку и застрял. Кирилл полез за ним, порвал куртку на локте. Другой ребёнок кинул в Тимошку песком. Тимошка кинул в ответ лопаткой. Мать того ребёнка посмотрела на Кирилла как на врага народа. Кирилл извинился, подхватил сына под мышку и пошёл домой. Тимошка болтал ногами и вырывался всю дорогу. К подъезду Кирилл дошёл мокрый от пота, с песком в волосах и царапиной на щеке от ветки, которую не заметил.
В квартире он огляделся. На кухне – гора посуды. В детской – разбросанные игрушки. В коридоре – грязные ботинки. Бельё, которое Лена обычно развешивала утром, так и лежало в стиральной машине, мокрое. Пахло сыростью.
Кирилл сел на табуретку и уставился в стену.
Было два часа дня. Впереди – ещё десять часов до Тимошкиного сна.
И тут его взгляд упал на список. Тот самый, на холодильнике. Листок в клетку, мелкий почерк Лены. Он встал и подошёл ближе. Прочитал. Два столбика. Двадцать три пункта. Купить, приготовить, постирать, погладить, записать, позвонить, оплатить, убрать, помыть, разобрать, починить...
Каждый день. Все до единого.
Кирилл оторвал взгляд от списка. Посмотрел на часы. За полдня он не сделал ни одного.
Вечером начался ад.
Тимошка не хотел купаться. Не хотел есть. Не хотел спать. Он хотел маму, и никакие уговоры не помогали. Кирилл пробовал играть – Тимошка раскидывал кубики. Пробовал читать книжку – Тимошка вырывал страницы. Пробовал включить колыбельную – Тимошка зажимал уши и визжал.
В девять вечера Кирилл вспомнил про зайца.
Заяц. Серый, плюшевый, с зашитым левым ухом. Лена писала в записке: укладывать с зайцем. Где он? Утром валялся на полу в детской.
Кирилл обыскал детскую. Заглянул под кровать – пыль, носок, машинка. Заяц пропал. Он обошёл всю квартиру. Нашёл под диваном в гостиной – Тимошка, видимо, затащил туда днём. Ухо надорвалось ещё сильнее, белая нитка торчала.
Кирилл отдал зайца Тимошке. Тот прижал игрушку к себе, всхлипнул и через десять минут уснул.
Кирилл вышел из детской. Закрыл дверь. Прислонился к стене. Ноги гудели. Спина ныла. Во рту было сухо – он забыл поесть.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Пусто. Контейнеры с кашей кончились. Из еды – молоко, три яйца, полпачки масла и засохший сыр. Надо было сходить в магазин. Но когда? С Тимошкой на руках? Оставить одного?
Кирилл достал сковороду. Разбил яйца – одно упало на пол, скорлупа разлетелась по плитке. Два оставшихся зашипели на масле. Он стоял и смотрел, как белок пузырится, и думал, что Лена из трёх яиц сделала бы омлет, и салат, и ещё бутерброды нарезала бы. Он пожарил яичницу. Съел стоя, над раковиной. Потом посмотрел на раковину – она была забита посудой. Он помыл сковороду и свою тарелку. Остальное – потом.
В одиннадцать лёг. В двенадцать Тимошка проснулся с плачем. Кирилл встал, дал воды, покачал. Уснул. В два – снова. Тимошка кричал, хотел на руки. Кирилл носил его по квартире, покачивая, пока руки не онемели. В четыре – снова. Горшок, памперс, заяц упал с кровати.
В шесть утра воскресенья Кирилл сидел на кухне и смотрел на грязный пол. Он спал от силы часа четыре. Под глазами горело. Щетина за сутки превратила его лицо во что-то чужое – он мельком увидел себя в зеркале в ванной и не сразу узнал.
Тимошка уже не плакал. Он молча сидел на полу в коридоре и грыз ботинок. Кириллов ботинок. Рабочий. За восемь тысяч.
Кирилл посмотрел на это и ничего не сказал. Пусть грызёт.
К полудню он позвонил матери.
– Мам, приезжай. Пожалуйста.
Зоя Павловна приехала через час. Она вошла, сняла пальто и остановилась в прихожей. Квартира выглядела так, будто по ней прошёл ураган. Грязная посуда на кухне. Перевёрнутая кастрюля на полу. Мокрое бельё в тазу – Кирилл вытащил из машинки, но так и не развесил. Игрушки – по всем комнатам. И запах – кислый, тяжёлый. Пригоревшее молоко и несвежий памперс.
Зоя Павловна подняла Тимошку, поцеловала его, дала ему печенье. Потом повернулась к сыну.
– Где Лена?
– У подруги. Мы... поругались. Она уехала.
– Давно?
– Вчера утром.
Зоя Павловна обвела глазами кухню. Потом посмотрела на Кирилла. Он стоял у стены, руки в карманах, небритый, в мятой футболке. Темнота под глазами, ссадина на пальце – порезался, когда открывал банку с горошком.
– Ты похож на студента после сессии, – сказала она.
– Мам, я не справляюсь. Побудь с ним, а? Хотя бы до вечера.
Зоя Павловна молча помыла посуду. Приготовила суп из того, что нашла в холодильнике. Покормила Тимошку. Переодела его в чистое. Развесила бельё. За час сделала то, что Кирилл не мог сделать за сутки.
Потом она надела пальто.
– Ты куда? – Кирилл почти испугался.
– Домой.
– Мам, ты что? Я же попросил – до вечера!
– Кирилл, – Зоя Павловна застегнула пуговицы и посмотрела на него прямо. – Я приехала, чтобы внук был накормлен и в чистом. Это я сделала. А дальше – сам.
– Но я не могу! Он не слушается, он орёт, он...
– Лена с ним каждый день, – сказала она спокойно. – Каждый. Без выходных. И ты ей – бездельница?
Кирилл замолчал.
– Откуда ты знаешь?
– Она мне звонила месяц назад. Плакала. Говорила, что ты не замечаешь, сколько она делает. Я тогда подумала – ну, молодые, поругаются и помирятся. А теперь вижу: она не преувеличивала.
Зоя Павловна взяла сумку.
– Побудь один. Подумай. Это будет полезнее, чем если я тут останусь и сделаю всё за тебя.
И ушла.
Кирилл стоял в прихожей. Тимошка играл на полу с кастрюльной крышкой. Звон металла по плитке отдавался в висках.
Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
Один. Ещё целые сутки – один.
***
Понедельник.
Кирилл позвонил на работу в восемь утра. Попросил отгул. Начальник удивился – Кирилл никогда не брал отгулы. «Семейные обстоятельства», – сказал он. И это была чистая правда.
Тимошка проснулся спокойнее. То ли привык, то ли устал плакать. Кирилл усадил его в стульчик, поставил перед ним тарелку с порезанным бананом. Тимошка ел и смотрел на отца. Не плакал. Просто смотрел – серьёзно, по-взрослому. Как будто ждал чего-то.
– Мама приедет, – сказал Кирилл. – Скоро.
Тимошка кивнул и запихнул в рот кусок банана.
Кирилл решил: сегодня он попробует прожить Ленин день. По списку. Снял листок с холодильника, положил на стол. Двадцать три пункта. Взял ручку.
Первый пункт: приготовить завтрак. Он посмотрел на банан в тарелке. Ну, допустим, завтрак. Вычеркнул.
Второй пункт: постирать. Он запихнул грязные вещи в машинку, насыпал порошок, нажал кнопку. Потом засомневался – а режим какой? Хлопок, синтетика, деликатная? Он стирал свои вещи в машинке может быть раз пять за всю жизнь. Нажал «хлопок, шестьдесят градусов». Потом вспомнил, что засунул туда Тимошкину кофту с надписью – она же сядет. Остановил, вытащил, запустил снова.
Третий пункт: убрать квартиру. Он взял швабру. Тимошка тут же попытался отобрать. Кирилл дал ему тряпку – Тимошка возил ей по полу минуту, потом бросил в угол и побежал к ведру. Ведро качнулось, и вода хлынула на пол.
Кирилл вытер воду. Потом вытер Тимошку. Потом переодел Тимошку. Потом вытер воду ещё раз – первый раз не помогло.
К обеду он вычеркнул три пункта из двадцати трёх.
Три.
За целый день.
Он сел на стул. Тимошка возился на полу с конструктором. Относительно тихо. Кирилл смотрел на список и думал.
Лена делает это каждый день. Не три пункта – все двадцать три. И готовит, и стирает, и убирает, и с ребёнком, и в магазин, и к врачу, и оплатить, и позвонить. Каждый день. С шести утра до одиннадцати вечера. Без перерыва, без обеда, без отгула. Без благодарности. Без простого «спасибо, Лен».
И он сказал ей – бездельница.
Это слово всплыло в голове, и Кирилл закрыл лицо ладонями. Стыд поднялся откуда-то изнутри, горячий, душный. Не тот стыд, который можно отмахнуть – ну, ляпнул, бывает. А настоящий. Тот, от которого хочется провалиться.
Он вспомнил. Как Лена вставала в шесть, когда он ещё спал. Как кормила Тимошку, пока он допивал кофе и уходил. Как он приходил вечером в чистую квартиру, к готовому ужину, к выглаженным рубашкам – и принимал это как должное. Как будто это делалось само. Как будто бельё само стиралось, суп сам варился, а ребёнок сам себя развлекал.
Он ни разу не спросил: «Лен, тебе помочь?» Ни разу не сказал: «Ложись, я сам уложу.» Ни разу не остался с Тимошкой, чтобы она могла сходить к подруге, к врачу, просто пройтись по улице одна.
Она просила. Он вспомнил и это. «Кирилл, побудь с ним хоть часик, мне нужно в аптеку.» А он: «Я устал, Лен. Целый день на работе. Давай завтра.» И завтра – то же самое.
А потом – это слово. Одно короткое, злое слово, которое он кинул ей мимоходом, не задумавшись ни на секунду.
Тимошка подошёл и положил ему на колени кубик. Красный, с буквой «А».
– Папа, на.
Кирилл взял кубик. Посмотрел на сына. И почувствовал, как горло перехватило – так, что ни вдохнуть, ни сглотнуть.
– Спасибо, сын.
Тимошка улыбнулся и убежал.
Кирилл достал телефон. Нашёл Ленин номер. Нажал вызов. Гудки. Один, второй, третий. Она долго не брала. Он уже думал, что не возьмёт, – и тогда что? Писать сообщение? Ехать? Но куда – он даже не знал точный адрес Светы.
– Алло.
Голос спокойный. Ровный. Отдохнувший. И от этого стало ещё больнее – значит, ей без него хорошо. Значит, она отдыхает от него, а не по нему скучает.
– Лен.
– Что случилось? Тимошка в порядке?
– Да. В порядке. Играет.
Пауза.
– Тогда зачем звонишь?
– Лен, приезжай. Пожалуйста.
– Зачем?
Он сжал телефон. Слова застревали, будто каждое надо было протаскивать через горло силой.
– Потому что я дурак. Потому что я три дня пытался сделать то, что ты делаешь каждый день, и не смог. Я даже треть не осилил. Мне стыдно, Лен.
Тишина. Он слышал, как она дышит. Потом:
– И?
– Прости меня. Я был дураком, когда сказал это. Про бездельницу. Это... – он запнулся. – Это самые глупые слова, которые я произнёс за всю жизнь. Ты не бездельница. Ты делаешь в сто раз больше, чем я. Я просто не видел. Не хотел видеть. Мне было удобно думать, что дома ничего сложного. А это... это сложнее любого сервера, Лен.
Она молчала. Долго. Потом он услышал – тихо, еле заметно – как она втянула воздух. Как будто сдерживала что-то.
– Ты плачешь? – спросил он.
– Нет. Просто... я ждала, что ты это скажешь. Очень долго ждала.
– Я всё исправлю. Приезжай. Пожалуйста.
– Приеду. Завтра собиралась, но приеду сегодня. К вечеру.
Он положил трубку и закрыл глаза. Потом открыл. Посмотрел на квартиру – бардак, посуда, мокрое бельё, крошки на полу. Потом посмотрел на зайца. Тот лежал на диване, левое ухо оторвалось окончательно – белая нитка не выдержала.
Кирилл взял зайца. Покрутил в руках. Нашёл в ящике иголку и катушку – чёрные нитки, других не было. Сел и начал шить. Пальцы, привыкшие к клавиатуре, не слушались. Иголка колола, нитка путалась. Он зашивал ухо десять минут, уколол палец дважды, но зашил. Криво, чёрной ниткой по серой ткани. Но зашил.
Потом встал. Помыл посуду. Всю. Протёр пол. Криво, с разводами, но протёр. Развесил бельё – половина перекосилась на верёвке, но висело. Собрал игрушки. Выкинул мусор.
Было четыре часа дня, когда он закончил. Квартира не блестела. Но хотя бы не пахла кислым молоком.
Он сел за кухонный стол. Взял ручку. Внизу Лениного списка, под двадцать третьим пунктом, написал:
«24. Сказать Лене спасибо.»
***
Она приехала в семь.
Я открыла дверь своим ключом и замерла. Тихо. Тимошка сидел у Кирилла на коленях, и они вместе смотрели книжку. Кирилл листал, Тимошка тыкал пальцем в картинки и что-то бормотал.
Кирилл поднял голову. Я видела: мятая футболка, щетина, тёмные круги, ссадина на пальце. И глаза – другие. Не те, что были в пятницу. Не самоуверенные, не раздражённые. Виноватые.
– Мам! – Тимошка увидел меня, соскочил с колен и побежал. Я присела, подхватила его, прижала. Он вцепился мне в шею и засопел. Горячий, родной, мой.
– Привет, маленький, – прошептала я. – Я соскучилась.
Кирилл встал. Подошёл. Остановился в метре.
– Лен.
Я выпрямилась, держа Тимошку на руках. Посмотрела на мужа.
– Прости меня, – сказал он. Просто. Без оправданий, без «ну ты же понимаешь», без «я просто устал». – Прости. Я не знал. Не понимал. Теперь понимаю.
Я смотрела на него. И хотела спросить – надолго ли это понимание? На неделю? На месяц? Пока опять не привыкнет, что бельё стирается само, а суп варится из воздуха?
Но не спросила. Потому что увидела – на диване лежит заяц. С зашитым ухом. Чёрная нитка по серой ткани, шов кривой, стежки через сантиметр. Но зашит.
И я поняла, что он действительно старался. Не потому что умел – потому что захотел. Впервые за всё это время.
– Иди сюда, – сказала я.
Он подошёл. Обнял нас обоих – меня и Тимошку. Тимошка заворочался между нами и сказал:
– Папа, ты мне книжку дочитаешь?
– Дочитаю, сын.
Потом Кирилл забрал Тимошку у меня.
– Иди отдохни. Я сам.
Я хотела сказать – да ладно, я справлюсь. По привычке. Но остановилась. Посмотрела на него. Он стоял с Тимошкой на руках – неуклюже, одной рукой придерживая, другой поправляя сползающий носок, – и ждал.
– Хорошо, – сказала я.
Пошла на кухню. Налила себе чаю. Заметила список на холодильнике. Мой список, в клетку, мелким почерком. А внизу, другим почерком, крупно и неровно: «Сказать Лене спасибо.»
Я села за стол. Взяла кружку обеими руками. Чай был горячий.
Я пила его медленно. Не торопясь. И впервые за долгое время – допила до конца.