ПОВЕДЕНЧЕСКАЯ КЛОАКА ЭЛИТ: психопатические черты, девиантная сексуальность и механизмы элитного воспроизводства в свете материалов дела Эпшт

ПОВЕДЕНЧЕСКАЯ КЛОАКА ЭЛИТ: психопатические черты, девиантная сексуальность и механизмы элитного воспроизводства в свете материалов дела Эпштейна

Автор: Володин Максим Сергеевич
Опубликовано: 06 марта 2026

ПОВЕДЕНЧЕСКАЯ КЛОАКА ЭЛИТ: психопатические черты, девиантная сексуальность

и механизмы элитного воспроизводства

в свете материалов дела Эпштейна

От крысиных утопий Джона Кэлхуна и «тайны беззакония»

к тандемным сетям искусственного интеллекта

Исполнительный директор Института субъектологии

Заведующий Лабораторией социальных игр

Академик Академии экосоциальных технологий

Володин Максим Сергеевич

Аннотация: статья исследует структурные механизмы, порождающие поведенческие патологии в замкнутых элитных группах. Теоретической рамкой служит понятие «поведенческой клоаки» (behavioral sink), введённое этологом Дж. Кэлхуном для описания каскадной деградации поведения в изолированных популяциях с избыточной социальной плотностью. Эмпирической базой выступают рассекреченные в 2025–2026 гг. материалы дела Эпштейна (Epstein Files Transparency Act) — свыше трёх миллионов страниц документов, позволяющие наблюдать элитные практики, обычно недоступные для социологического исследования.

Аргументация выстраивается на шести уровнях анализа:

1. Индивидуальный. Показано, что клинически значимые психопатические черты обнаруживаются у 4,5% взрослого населения (мета-анализ Гарсиа-Вера, n = 11 500), а их профессиональная стратификация (Даттон, Хаэр, Бабиак) концентрирует носителей в позициях власти. Шкала социального доминирования (SDO) по Сиданиусу и Пратто выступает мостом между клинической психопатологией и социологией элит.

2. Групповой. «Габитус коррупционера» (Володин, 2007) и «габитус социопата» объединены в единую систему диспозиций на стыке триады капиталов Бурдьё (экономический, культурный, социальный). Телесный капитал и практики компрометации (компромат как институт «повязанности») показаны как структурные элементы элитного воспроизводства.

3. Системный. Типология патологий Кэлхуна («проберы», «красавцы», «амазонки», «сомнамбулы», доминанты) картирована на обобщённые категории фигурантов дела Эпштейна. Подробно рассмотрена хронология деградации Universe 25 (от утопии к вымиранию) и Universe 133 (самоподдерживающаяся «клоака» как аттрактор). Количественная оценка определяет «ядро клоаки» в 75–80 тысяч человек (верхние 0,01% глобального распределения богатства при удвоенной концентрации психопатических черт). Классическая теория элит (Михельс, Парето, Веблен) обеспечивает историческую глубину.

4. Клинический. Профиль серийного сексуального преступника по Бухановскому (дефицит эмпатии + фантазийная самопрезентация + замещение романтических отношений контролем) соотнесён с элитными практиками по двум осям. Акцентировано: это совпадение по структуре, но не по степени.

5. Философско-экономический («тайна беззакония»). Развивается концепция, предложенная автором в 2007 г.: число 666 как ветхозаветный символ фискального принуждения (666 талантов Соломона, Адонирам, притча о талантах как парадигма ссудного процента). Квантовая аналогия (эффект Зенона: непрерывно наблюдаемая система застывает) применена к экономике тотального мониторинга. Показана «проблема бессубъектности» (Аршинов, Лепский) и генеалогия идей от «транзакционного тезауруса» (Володин, 2007) к параметру кооперативности G в модели DIS (Алоджанц и соавт., 2024).

6. Антропологический. Сформулирован центральный тезис: прозрачная система принятия решений с превентивно-протективным социальным эффектом должна быть нечеловеческой, поскольку массовое превентивно-протективное поведение не «прошито» в механизмах дефицитарного по Маслоу (Z-теория) мышления. Экобионика (Малинецкий, Каганов; «пять уровней разработки экобионических систем») и DIS-архитектура Алоджанца соединены как среда перехода от дефицитарного к метамотивированному поведению. Формула меритономики — «от сущего к должному через благодаримое» — описывает этот переход. Принцип mobilis sapiens in mobili sapiente определяет среду обитания будущего.

Центральный результат: показана генеалогическая связь между «тайной беззакония» (Володин, 2007) и моделью распределённых интеллектуальных систем (Алоджанц и соавт., 2024). Параметр кооперативности G = σ₀ × C определяет фазовый переход второго рода (G > 1), при котором система самоорганизуется в направлении вытеснения акторов с психопатическим профилем из хабовых позиций. DIS-архитектура представлена как «Вселенная 42» — среда, в которой поведенческая клоака предотвращается не через принудительный контроль («число зверя»), а через самоорганизацию кооперативных агентов.

Методологическая позиция: марксистская «герменевтика подозрения» с рефлексивной дистанцией. Материалы дела Эпштейна используются как «этнография» элитного габитуса; все имена обобщены до категорий.

Ключевые слова: поведенческая клоака; психопатия; элиты; габитус; SDO; Кэлхун; файлы Эпштейна; тайна беззакония; распределённые интеллектуальные системы; DIS; параметр кооперативности; экобионика; дефицитарное мышление; меритономика; Маслоу Z-теория; mobilis sapiens in mobili sapiente.

Abstract: This paper investigates the structural mechanisms that generate behavioural pathologies within closed elite groups. The theoretical framework draws on the concept of the «behavioural sink» (J. Calhoun), describing cascading behavioural degradation in isolated populations with excessive social density. The empirical base consists of documents declassified under the Epstein Files Transparency Act (2025–2026): over three million pages of records that afford an unprecedented window into elite practices normally inaccessible to sociological inquiry.

The argument unfolds across six levels of analysis:

1. Individual. Clinically significant psychopathic traits are found in 4.5% of the adult population (García-Vera meta-analysis, n = 11,500). Occupational stratification (Dutton, Hare, Babiak) concentrates carriers in positions of power. The Social Dominance Orientation scale (SDO; Sidanius & Pratto) bridges clinical psychopathology and elite sociology.

2. Group. The «corruption habitus» (Volodin, 2007) and the «sociopath habitus» are unified into a single dispositional system at the intersection of Bourdieu’s capital triad (economic, cultural, social). Bodily capital and compromising practices («kompromat» as an institution of mutual binding) are shown as structural elements of elite reproduction.

3. Systemic. Calhoun’s pathology typology («probers,» «beautiful ones,» «amazons,» «somnambulists,» dominants) is mapped onto generalised categories of Epstein case participants. The degradation chronology of Universe 25 (from utopia to extinction) and Universe 133 (a self-sustaining «sink» as attractor) is examined in detail. A quantitative estimate places the «sink core» at 75–80,000 individuals (top 0.01% of global wealth distribution, assuming a doubled psychopathy concentration). Classical elite theory (Michels, Pareto, Veblen) provides historical depth.

4. Clinical. Bukhanovsky’s profile of the serial sexual offender (empathy deficit + fantasy self-presentation + substitution of romantic attachment with control) is compared with elite practices along two axes. The parallel is structural, not one of degree.

5. Philosophico-economic («Mystery of Lawlessness»). The author’s 2007 concept is developed further: the number 666 as an Old Testament symbol of fiscal coercion (Solomon’s 666 talents, Adoram, the Parable of Talents as a paradigm of usury). A quantum analogy (Zeno effect: a continuously observed system freezes) is applied to the economics of total monitoring. The «problem of subjectlessness» (Arshinov, Lepsky) is shown, along with the genealogy of ideas from the «transactional thesaurus» (Volodin, 2007) to the cooperativity parameter G in the DIS model (Alodjants et al., 2024).

6. Anthropological. The central thesis is formulated: a transparent decision-making system with a preventive-protective social effect must be non-human, because mass preventive-protective behaviour is not «hard-wired» into the mechanisms of deficiency-motivated thinking (Maslow’s Z-theory). Ecobionics (Malinetsky, Kaganov; five levels of system design) and Alodjants’ DIS architecture are brought together as the environment for transitioning from deficiency-driven to meta-motivated behaviour. The meritonomics formula — «from the actual to the ought through the gratitude-worthy» — describes this transition. The principle mobilis sapiens in mobili sapiente defines the habitat of the future.

Key finding: a genealogical link is established between the «Mystery of Lawlessness» (Volodin, 2007) and the Distributed Intelligent Systems model (Alodjants et al., 2024). The cooperativity parameter G = σ₀ × C determines a second-order phase transition (G > 1), under which the system self-organises to displace psychopathic-profile actors from hub positions. The DIS architecture is presented as «Universe 42» — an environment in which the behavioural sink is prevented not through coercive surveillance («the number of the beast») but through self-organisation of cooperative agents.

Methodological stance: Marxist «hermeneutics of suspicion» with reflexive distance. The Epstein case materials are used as an «ethnography» of elite habitus; all names are generalised to categories.

Keywords: behavioural sink; psychopathy; elites; habitus; SDO; Calhoun; Epstein Files; Mystery of Lawlessness; distributed intelligent systems; DIS; cooperativity parameter; ecobionics; deficiency thinking; meritonomics; Maslow Z-theory; mobilis sapiens in mobili sapiente.

Необходимое предуведомление: этот текст оформлен в виде статьи, хотя правильнее его было бы обозначить как доклад, адресованный предстоящему Форуму 809 – в некотором смысле эта работа итог наших 20-тилетних изысканий на тему «числа Зверя» и проблем государственного строительства, поэтому этот вариант ранее опубликованной статьи с тем же названием значительно дополнен и исправлен в сравнении с предыдущим. Здесь мы постарались проследить эволюцию собственных взглядов за последние 20 лет, а равно и попытались осмыслить произошедшие перемены в области искусственного интеллекта – перспективы, 20 лет назад казавшейся весьма отдаленным будущим…

1. С широко закрытыми глазами

В марте 1999 года Стэнли Кубрик показал студии Warner Bros финальный монтаж своего последнего фильма «С широко закрытыми глазами» [22] и через несколько дней умер от сердечного приступа. Четверть века спустя, когда мы пишем эти строки, фильм стали воспринимать едва ли не как документальное свидетельство. Загородные поместья, маски, ритуализированное насилие и абсолютная безнаказанность – всё это показалось зрителям 1999 года гротескной фантазией режиссёра-визионера. Но сегодня, после публикации материалов дела Эпштейна, фантазия обернулась рутинной практикой определённого социального круга, и граница между художественным вымыслом и криминальной хроникой стала неразличимой.

В ноябре 2025 года Президент США подписал Epstein Files Transparency Act [20], обязавший Министерство юстиции рассекретить материалы, связанные с делом финансиста и осуждённого сексуального преступника Джеффри Эпштейна. В декабре 2025 – январе 2026 года на портале justice.gov/epstein были опубликованы более трёх миллионов страниц документов, около двух тысяч видеозаписей и примерно сто восемьдесят тысяч изображений. Масштаб публикации беспрецедентен в истории американского правосудия. Упоминаются имена бывших президентов, членов королевских семей, руководителей крупнейших технологических корпораций, нобелевских лауреатов, кинозвёзд и целой плеяды политиков, юристов и финансистов первого ряда.

Хронология релизов обнажила собственную драматургию. В январе 2024 года были распечатаны документы по делу Гислейн Максвелл. В феврале 2025-го генеральный прокурор Пэм Бонди заявила, что «список клиентов лежит у неё на столе», однако в июле 2025-го Министерство юстиции официально сообщило, что никакого «списка клиентов» не существует – есть лишь массив разрозненных документов. Само противоречие между «списком на столе» и «списка нет» стало метафорой тайны, которая одновременно разоблачается и скрывается. Нам эта диалектика хорошо знакома: в 2007 году, выступая на конференции по противодействию коррупции, мы назвали это «тайной беззакония» – структурой, которая раскрывается лишь в акте «снятия покрова», апокалипсиса в буквальном смысле этого слова (греч. ἀποκάλυψις – новые знания, раскрытие, откровение; снятие покрова).

Разумеется, мы не надеваем шапочку из фольги. Прямых доказательств того, что Кубрик «знал» нечто конкретное, нет, и эта статья – не о теориях заговора. Однако совпадение художественной интуиции и документальной реальности ставит вопрос, заслуживающий серьёзного анализа: существуют ли структурные механизмы, в силу которых замкнутые элитные группы систематически порождают девиантное поведение – и прежде всего девиантное сексуальное поведение, опирающееся на агрессию, доминирование и эксплуатацию?

Настоящая работа – попытка ответить на этот вопрос, и одновременно – эволюция моих собственных взглядов. В 2007 году мы анализировали коррупцию как «тайну беззакония», опираясь на социологию Бурдьё, сетевой анализ и – неожиданно для академической аудитории – христианскую эсхатологию. Сегодня мы расширяем ту же рамку, привлекая клиническую психопатологию (распределение психопатических черт в популяции), этологию Джона Кэлхуна (поведенческая клоака), классическую теорию элит (Парето, Михельс) и – это главное – новейшие модели распределённых интеллектуальных систем с ИИ-агентами, которые, возможно, предлагают инструмент не только диагностики, но и замещения дисфункциональных элитных структур. Линия, начатая мной в 2007-м, получает, таким образом, технологическое продолжение в работах А.П. Алоджанца и соавт. из Университета ИТМО [8].

Методологическая оговорка

Прежде чем двигаться дальше, необходимо оговорить эпистемологическую позицию. В 2007 году мы использовали то, что Поль Рикёр называл «герменевтикой подозрения», а марксистская традиция – «машиной подозрения»: систематическое выявление скрытых структур за фасадом публичных деклараций. И продолжаем использовать этот инструмент. Но за двадцать лет работы с ним мы убедились: любая «машина подозрения», доведённая до предела, превращается в «новую инквизицию», подозревающую всех и вся. Мы демонстративно дистанцируемся от такого исхода. Эта статья – карта вопросов, а не свод приговоров.

Материалы дела Эпштейна используются не как обвинительный акт против конкретных лиц (все имена обобщены до категорий), а как эмпирический кейс – своего рода «этнография», позволяющая наблюдать поведенческие паттерны, обычно недоступные для исследования. Как подчёркивал Бурдьё [3, 4], социология иногда вынуждена использовать «нечистый» язык – язык капитала, рынка, прибыли – для описания областей, которые привыкли считать «над» или «вне» собственно экономики. Мы следуем этой же установке.

2. Арифметика порока: психопатические черты в популяции и элитах

Отправной точкой служит простой, но нетривиальный вопрос: сколько психопатов живёт среди нас? Вопрос этот – не риторический и не провокационный; он имеет вполне определённый эмпирический ответ, и ответ этот тревожит.

Данные: от Дацковского до Гарсиа-Вера

Исследование Исраэля Дацковского [1], посвящённое распределению психопатических черт в обществе, суммирует имеющиеся данные и помещает их в аналитическую рамку. Дацковский обращает внимание на существенный разрыв между клинической и общепопуляционной статистикой: в клинических условиях (тюрьмы, судебно-психиатрические экспертизы) психопатия диагностируется у 15–25 процентов обследованных, тогда как в общей популяции цифры существенно ниже, но всё равно значительны.

Параллельно мета-анализ Марии Гарсиа-Вера и коллег из Мадридского университета Комплутенсе [35] даёт наиболее надёжные на сегодняшний день цифры. Их работа охватила 15 значимых эмпирических исследований из Северной Америки, Европы и Восточной Азии, с общей выборкой в 11 500 человек и возрастным диапазоном от 18 до 65 лет. Методология включала как структурированные клинические интервью (PCL-R Хаэра [14]), так и самоотчётные шкалы (LSRP Левенсона [16]). Результат: распространённость клинически значимых психопатических расстройств среди взрослого населения оценивается на уровне 4,5 процента, при этом ещё около 10 процентов проявляют субклинические психопатические черты, причиняя вред окружающим, но не достигая порога формального диагноза.

Четыре с половиной процента. На население крупного города в миллион человек – сорок пять тысяч индивидов с клинически значимой психопатией. Это соседи, коллеги, начальники, политики. Но эти индивиды распределены в популяции неравномерно, и именно эта неравномерность составляет ключ к нашему дальнейшему анализу.

Профессиональная стратификация по Даттону

Кевин Даттон из Оксфордского центра антропогенеза провёл масштабное исследование с использованием шкалы самооценки психопатии Левенсона (LSRP), охватившее 5 400 респондентов из широкого спектра профессий. Результаты, опубликованные в книге «The Wisdom of Psychopaths» (2012), обнаружили выраженную профессиональную стратификацию. Десять профессий с наивысшей концентрацией психопатических черт:

Таблица 1

№

Максимум психопатических черт

№

Минимум психопатических черт

1

Руководители компаний (CEO)

1

Медсёстры и сиделки

2

Юристы

2

Терапевты и психотерапевты

3

Медиаведущие (ТВ, радио)

3

Ремесленники и мастера

4

Продавцы и менеджеры по продажам

4

Косметологи и стилисты

5

Хирурги

5

Благотворительные работники

6

Журналисты

6

Учителя

7

Священнослужители

7

Художники и дизайнеры

8

Сотрудники полиции

8

Врачи общей практики

9

Шеф-повара

9

Бухгалтеры

10

Государственные служащие

10

Библиотекари

Источник: Dutton K. The Wisdom of Psychopaths, 2012. Данные на основе LSRP, n = 5 400.

Паттерн очевиден. Максимум психопатических черт – в профессиях, связанных с властью, влиянием, контролем и принятием решений в условиях давления. Минимум – в профессиях, требующих эмпатии, заботы и длительного личного контакта. Как заметили Роберт Хаэр и Пол Бабиак в книге «Snakes in Suits» (2006)[15], современная корпорация – идеальная среда для психопата: она вознаграждает хладнокровие, наказывает сентиментальность и поощряет манипуляцию, если та приносит прибыль.

Но здесь возникает вопрос: профессия «притягивает» психопатов, или профессиональная среда «взращивает» психопатические черты? Вероятнее всего – и то, и другое. Работает механизм двойного отбора: индивиды с психопатическими чертами тянутся к позициям власти, а позиции власти усиливают эти черты через систему вознаграждений. Это социальный механизм, столь же безличный и столь же неотвратимый, как рыночное ценообразование.

Шкала социального доминирования как мост к элитам

Для перехода от общепопуляционной статистики к анализу элит необходим инструмент, измеряющий не столько клиническую психопатию, сколько предрасположенность к иерархическому доминированию. Таким инструментом является шкала социального доминирования (Social Dominance Orientation, SDO), разработанная Джимом Сиданиусом и Фелицией Пратто в 1999 году [17]. SDO измеряет степень, в которой индивид предпочитает неравенство между социальными группами и готов поддерживать системы групповой иерархии.

Исследования устойчиво показывают корреляцию между высокими показателями SDO и такими чертами, как сниженная эмпатия, макиавеллизм и готовность к эксплуатации других. Гипотеза, которую я выдвигаю, проста, но имеет далеко идущие следствия: если психопатические черты коррелируют с SDO, а высокие показатели SDO являются фактическим (хотя и не формальным) критерием отбора при продвижении в элитные круги, то элитные группы с необходимостью накапливают повышенную долю носителей психопатических черт. Не потому, что элиты «развращают», а потому, что сам механизм восхождения к власти действует как сито, пропускающее определённый психологический тип.

В 2007 году, анализируя коррупцию, мы пришли к аналогичному выводу иным путём [9]: коррупция зарождается «на стыке триады капиталов, в переплетении судеб людей определённого габитуса». Тогда мы ещё не использовали понятие SDO, но механизм, который мы описывали, – тот же самый: определённый психологический тип воспроизводится в определённых социальных позициях не случайно, а структурно.

Файлы Эпштейна: паттерн рекрутинга как проявление SDO

Материалы дела Эпштейна позволяют наблюдать этот механизм сортинга в действии – не в лабораторных условиях, а в его естественной среде обитания. Система рекрутинга, выстроенная вокруг обвиняемого, представляла собой многоуровневую пирамиду: от начального привлечения молодых людей через обещания образовательных грантов, модельных контрактов и карьерных возможностей до вовлечения в практики, делающие выход из системы невозможным без саморазрушения.

Характерно, что участники этой системы, согласно опубликованным показаниям, не воспринимали себя как жертвы или преступники – они действовали в рамках того, что казалось им «естественным порядком вещей». Это и есть габитус в действии: структура, ставшая «природой» и потому нерефлексируемая. Среди фигурантов, упоминаемых в документах (без указания конкретных имён), преобладают именно те профессиональные категории, которые Даттон выделил как носителей повышенной концентрации психопатических черт: руководители финансовых институтов, политики, юристы, медиаперсоны. Корреляция не доказывает причинности, но она настораживает – и приглашает к дальнейшему исследованию.

3. Работа габитуса: от социального капитала к элитному воспроизводству

Ранее при анализе коррупции мы опирались на теорию социального капитала и понятие габитуса у Пьера Бурдьё. В 2023 году Дмитрий Рогозин в обзорной статье «Перспективы развития теории социального капитала» прослеживает эволюцию понятия от Бурдьё через Коулмана к Патнэму, показывая, как социальный капитал функционирует как механизм группового воспроизводства. Именно здесь индивидуальный психологический профиль встречается со структурой: не отдельный психопат «захватывает» власть, а система связей, практик и взаимных обязательств воспроизводит определённый тип личности в определённых позициях.

Тогда мы писали, что за всем богатством коррупционных форм стоит триада капиталов по Бурдьё [3, 4]: экономический (деньги, товар), культурный (образование, диплом, унаследованный уровень) и социальный («сеть мобилизующихся связей, которыми нельзя воспользоваться иначе как через посредство группы»). И именно на стыке этой триады, в переплетении судеб людей определённого габитуса, и зарождается коррупция. Сегодня  мы утверждаем нечто более сильное: на том же стыке зарождается и то, что мы назовём поведенческой клоакой элит.

Для формализации этого механизма необходимо обратиться к понятию габитуса. Габитус – это система устойчивых диспозиций, «структурированных структур, предрасположенных функционировать как структурирующие структуры» [24]. Это набор усвоенных с детства схем восприятия, оценки и действия, которые воспроизводятся настолько автоматически, что кажутся «естественными». В 2007 году мы акцентировали бессознательную природу габитуса: это «история, ставшая природой и тем самым отрицаемая в качестве таковой». Собственность, как замечал Бурдьё, «присваивает хозяина, принимая форму структуры порождающей практики, совершенно соответствующие её логике и требованиям». Т.е. не столько человек владеет капиталом, сколько капитал формирует человека по своему «образу и подобию».

Единый габитус: социопат-коррупционер

Теперь же мы объединяем две линии анализа. То, что в 2007 году описывалось как габитус коррупционера – порождение триады капиталов, воспроизводящее себя через неформальные связи, – и то, что в настоящей работе вводится как габитус социопата – система диспозиций, формируемая в среде, где эмпатия не является адаптивным преимуществом, – суть два проявления одной структуры. В обоих случаях мы имеем дело с системой, в которой «чувство игры» – это чувство манипуляции, а «прилежание» – умение скрывать истинные мотивы.

Что происходит, когда такой габитус формируется «в среде власти»? Мы получаем систему диспозиций, в которой отсутствие эмпатии компенсируется развитым навыком социальной мимикрии, а потребность в стимуляции (характерная для лиц со сниженной аффективной реактивностью) замещается практиками, опирающимися на агрессию, боль и страх. Направление агрессии – на объект или на себя – определяет активную и пассивную формы этих практик.

В 2007 году была предложена и технология выявления этого габитуса, – «транзакционный тезаурус актора соответствует его габитусу». Если мы способны отследить совокупность транзакций – экономических, коммуникативных, сетевых [33] – мы фактически получаем слепок габитуса. Эта идея, тогда ещё предварительная, предвосхищает модель распределённых интеллектуальных систем, о которой речь пойдёт в разделе 8.

Телесный капитал в поле власти

Отдельную линию анализа составляет телесный капитал [18, 19]. В элитных группах тело функционирует одновременно как инструмент, объект и символ власти – но не по модели рынка труда, а по модели символического обмена. Сексуальные практики становятся формой «марочного товара»: средством маркировки принадлежности к группе и инструментом взаимного контроля.

Мы подходим к центральному и наиболее неудобному тезису. В замкнутых элитных группах, характеризующихся повышенной концентрацией лиц с психопатическими чертами, девиантные сексуальные практики выполняют структурную функцию. Они одновременно: обеспечивают стимуляцию для индивидов с дефицитом аффективной реактивности; создают механизм «повязанности», делающий предательство группы невозможным без самоуничтожения; маркируют границу между «своими» и «чужими». Это не случайный порок – это институт.

Файлы Эпштейна – едва ли не первый массив эмпирических данных, позволяющий наблюдать этот институт в действии. Система видеонаблюдения, установленная в резиденциях обвиняемого, функционировала не для «развлечения», а для производства компромата – того самого инструмента «повязанности», который превращает совокупность индивидов в замкнутую сеть с общим секретом. В 2007 году, описывая коррупцию, мы отмечали ту же логику: «коррупция становится образом жизни», а коррупционные сети «менее прозрачны и более устойчивы». Механизм идентичен: взаимная компрометация как гарант лояльности.

Мы сознательно используем здесь язык «машины подозрения», как и было оговорено во введении.

4. Поведенческая клоака: от крысиных утопий к замкнутым сообществам

В 1962 году Джон Б. Кэлхун, сотрудник Национального института психического здоровья США, опубликовал в Scientific American статью «Population Density and Social Pathology» [6], ставшую одной из сорока работ, «изменивших психологию». Его эксперименты – и прежде всего два этих великих эксперимента, Universe 25 и Universe 133, – выявили набор поведенческих патологий, для которых Кэлхун придумал термин: поведенческая клоака (behavioral sink).

Вселенная 25: хронология деградации

В 1968 году Кэлхун начал эксперимент, который станет самым знаменитым. Он сконструировал идеальную среду обитания для мышей: неограниченный доступ к еде и воде, отсутствие хищников, регулярная уборка, контроль температуры. Единственный ограниченный ресурс – пространство, а точнее – число «социальных ниш», доступных для нормального функционирования. В эту утопию были помещены четыре пары здоровых мышей.

Начальная фаза (дни 1–104) – адаптация и освоение территории. Мыши исследовали пространство, формировали пары, определяли территории. Население росло медленно.

Фаза эксплуатации (дни 105–315) – быстрый рост. Население удваивалось каждые 55 дней. Социальная структура была стабильной: доминантные самцы контролировали территории, самки воспитывали потомство, молодые самцы занимали периферию.

Фаза стагнации (дни 315–560) – замедление роста. Население удваивалось теперь каждые 145 дней. Все доступные социальные ниши были заняты. Начались патологии. Доминантные самцы становились всё агрессивнее, атакуя не только конкурентов, но и самок с молодняком. Появились «проберы» – гиперсексуальные и неизбирательно агрессивные особи, пытавшиеся спариться с любым встречным. Матери прекращали заботу о потомстве; некоторые самки («амазонки») сами становились агрессорами. Детская смертность в отдельных секторах достигала 96 процентов.

Фаза гибели (после дня 560) – появление «красавцев» (Beautiful Ones). Это были самцы, полностью изъятые из социальной конкуренции. Они не дрались, не спаривались, не проявляли ни агрессии, ни интереса к самкам. Единственным их занятием был груминг – уход за собственной шерстью. Их мех был безупречен, без единого следа укусов или царапин. Физически они были совершенны; социально – мертвы. Последний выживший мышонок Вселенной 25 родился на 600-й день эксперимента. Популяция, достигнув пика в 2 200 особей, вымерла полностью.

Вселенная 133: предшественник

Менее известен предшествующий эксперимент Кэлхуна – Universe 133 – с норвежскими крысами, проведённый ещё в 1950-е годы. В отличие от мышиной Вселенной 25, крысиная Вселенная 133 была устроена сложнее: загон был разделён на несколько секций с проходами. Именно здесь Кэлхун впервые наблюдал феномен «клоаки» в строгом смысле: одна из секций загона становилась местом, куда стекались патологические формы поведения – от сексуальной девиации до каннибализма. Крысы, которые могли бы жить в относительно нормальных условиях в других секциях, упорно возвращались в переполненную «клоаку», как если бы патологическая среда обладала собственной притягательной силой.

Этот результат – ключевой для нашего анализа. Клоака – не просто следствие переполненности; это самоподдерживающаяся структура, которая притягивает и воспроизводит патологическое поведение. Перенесённая на человеческие элиты, эта метафора становится пугающе точной: замкнутые элитные группы, как мы увидим, обладают именно такой притягательной силой, удерживающей участников даже при наличии возможности выхода.

Рамсден и Адамс: восстановление контекста

Как показали Эдмунд Рамсден и Джон Адамс в детальном исследовании для Лондонской школы экономики [7], работа Кэлхуна приобрела огромное культурное влияние, но именно это влияние исказило его послание. Популяризаторы сосредоточились на ужасах, проигнорировав главный тезис: дело было не в физической плотности, а в степени социального взаимодействия. Как подчёркивалось в некрологе NIH Record [21], работа Кэлхуна была о том, что происходит, когда число значимых социальных контактов превышает когнитивные возможности индивида.

Маппинг: типология патологий и элитные аналоги

Кэлхун тщательно классифицировал наблюдаемые типы. Я расширю его типологию, добавляя столбец иллюстраций из файлов Эпштейна:

Таблица 2

Тип по Кэлхуну

Поведение грызунов

Элитный аналог

Иллюстрация (файлы Эпштейна)

«Красавцы»

Изоляция; исключительно груминг

Демонстративное потребление; утрата функции

Фигуранты с документированным присутствием, но без установленной активной роли

«Проберы»

Гиперсексуальность; неизбирательная агрессия

Хищническое поведение; сети вербовки

Центральные фигуранты с множественными обвинениями в сексуальном насилии

«Амазонки»

Агрессивные самки, атакующие потомство

Женщины-соучастницы

Осуждённая фигурантка: организация сети вербовки несовершеннолетних

«Сомнамбулы»

Изъяты из взаимодействия; физически живы

Осведомлённые, но бездействующие

Лица из логов перелётов, отрицающие осведомлённость

Доминанты

Контроль территории; нарастающая агрессия

«Гейткиперы» доступа

Лица, контролировавшие доступ к островной инфраструктуре

Маппинг – эвристический, не каузальный. Четвёртый столбец основан на обобщённых категориях.

Перенос: социальная плотность элит

Ключевой перенос состоит в следующем. Элитные группы характеризуются не физической, а социальной плотностью: замкнутый круг одних и тех же контактов, островная изоляция – буквальная (частные острова, яхты, борта частных самолётов) и метафорическая (закрытые клубы, элитные курорты). Количество значимых связей может быть невелико в абсолютных числах, но их интенсивность, повторяемость и невозможность выхода создают именно ту ситуацию, которую и описывал Кэлхун.

Файлы Эпштейна документируют эту плотность с бухгалтерской точностью. Логи частных перелётов фиксируют одни и те же имена между одними и теми же точками: Нью-Йорк – Палм-Бич – частный остров – Париж. Записи домашнего персонала фиксируют визиты одних и тех же лиц. Это замкнутый контур циркуляции, в котором плотность определяется числом значимых взаимодействий на единицу времени. Как и крысы в Universe 133, участники этого контура возвращались в «клоаку» вновь и вновь, даже имея возможность выхода.

Торстейн Веблен и варварские пережитки

Параллель с «красавцами» Кэлхуна неполна без обращения к Веблену. В «Теории праздного класса» (1899) [12] он описал демонстративное потребление, при котором экономическая функция элиты замещается символическим дистанцированием от «производительного труда». «Красавцы» – предельный случай: полная утрата производительной функции при сохранении потребительской. Но у Веблена есть ещё тезис: праздный класс сохраняет «варварские пережитки» – агрессию, хищничество, демонстрацию силы – в ритуализированных формах. Доведённые до крайности в замкнутом элитном круге, они и образуют поведенческую клоаку. Файлы Эпштейна – эмпирическая иллюстрация: демонстративное потребление, распространённое на сферу сексуального и переплавленное в инструмент власти.

5. Механика возвышения: олигархия, богатство, сортинг

Откуда берётся замкнутость, которая превращает элитную группу в «клоаку»? Три классических источника дают ответ на разных уровнях.

Железный закон олигархии

Роберт Михельс в «Социологии политической партии в условиях демократии» (1911) [11] сформулировал «железный закон олигархии»: в любой организации, какими бы демократическими ни были её первоначальные установки, неизбежно формируется управленческая олигархия. Механизм прост и безжалостен: специализация порождает экспертов, контроль над информацией делает экспертов незаменимыми, незаменимость превращает их в касту. Вожди начинают как слуги массы и заканчивают как её хозяева.

Для нашего анализа существенно: Михельс показывает, что элиты воспроизводят себя не вопреки, а благодаря формально демократическим процедурам. Олигархия – не девиация, а структурная неизбежность. Вопрос состоит не в том, почему элиты замыкаются, а в том, какие психологические типы проходят через сито олигархического отбора. Ответ, подсказываемый данными Даттона и SDO-исследованиями: преимущественно те, кто способен к манипуляции, хладнокровию под давлением и эксплуатации социальных связей.

Циркуляция элит по Парето

Вильфредо Парето [10] различал два типа: «lions» (консерваторы, опирающиеся на силу) и «foxes» (манипуляторы, опирающиеся на хитрость). Здоровая элита предполагает циркуляцию. Моё уточнение: «клоакальные» элиты – вырожденная форма. «Lions» утрачивают защитную функцию и сохраняют только функцию насилия. «Foxes» утрачивают инновационную функцию и сохраняют только манипуляцию. Циркуляция прекращается: вместо ротации – взаимная «повязанность»; вместо конкуренции – коллективное соучастие; вместо обновления – самовоспроизводство одного и того же габитуса.

В 2007 году тот же механизм был описан в контексте коррупции [9]: «коррупция возникает и поддерживается на уровне неформальных социальных связей», «становится образом жизни», а коррупционные сети «имеют больше возможностей в получении поддержки влиятельных госструктур». Замените «коррупция» на «поведенческая клоака» – и вы получите описание элитной сети из файлов Эпштейна.

Количественная рамка

Попробуем дать грубую, но инструктивную оценку. По данным о распределении богатства, верхние 0,01 процента мирового населения составляют приблизительно 800 тысяч человек. Если экстраполировать среднепопуляционные 4,5 процента клинических психопатий, ожидаемое число – около 36 тысяч. Однако механизмы элитного сортинга (SDO-отбор, габитусное воспроизводство, взаимная «повязанность») предположительно сдвигают распределение. При консервативной оценке удвоения (9–10 процентов) мы получаем порядка 75–80 тысяч человек, образующих ядро «поведенческой клоаки» – сеть индивидов с выраженными психопатическими чертами, занимающих верхние позиции в глобальной иерархии богатства и влияния.

Эти цифры – оценочные, для иллюстрации логики. Эмпирическая проверка – задача отдельного исследования.

Три канала «возвышения»: детальный анализ

Канал первый: наследственная передача

Дети элит социализируются в среде, где определённые поведенческие паттерны являются нормой. Закрытые школы-интернаты (Eton, Harrow, Phillips Academy) функционируют как инкубаторы элитного габитуса: иерархия, конкуренция, подчинение старших младшим, ритуализированное насилие («fagging» в британской традиции). Психопатические черты – хладнокровие, манипуляция, эмоциональная отстранённость – не подавляются, а вознаграждаются. Ребёнок, неспособный к эмпатии, получает преимущество в этой среде; ребёнок с развитой эмпатией – страдает и адаптируется, подавляя эмпатию. В обоих случаях на выходе мы получаем индивида с усиленными психопатическими чертами.

Канал второй: кооптация через институты

Элитные университеты (Лига плюща, Оксбридж) функционируют не только как образовательные, но и как социальные фильтры. Исследования показывают, что наиболее значимым предиктором элитного статуса является не академическая успеваемость, а членство в «секретных обществах» и клубах – Skull and Bones, Porcellian, Bullingdon. Эти организации явно отбирают по критериям, близким к SDO: готовность к групповому ритуалу, способность хранить секреты, лояльность «клубу» выше лояльности внешним нормам. Это и есть «сортинг» в чистом виде: институты, созданные для образования, де-факто работают как фильтры, отбирающие определённый психологический тип.

Канал третий: «повязанность» через компромат

Наиболее тревожный канал – и наиболее полно документированный в файлах Эпштейна. Система фиксации (видеокамеры в каждой комнате резиденций, включая ванные; журналы посещений; записи перелётов с фиксацией пассажиров) создавала архив, функционировавший как страховой полис. Каждый участник знал или мог предполагать, что существуют записи, делающие его уязвимым. Этот архив – сердце системы.

Функционально видеоархив выполнял три задачи.

Во-первых, гарантировал лояльность: выход из системы означал риск публичного разоблачения.

Во-вторых, обеспечивал рычаг давления: возможность «напомнить» участнику о его прошлом.

В-третьих – и это наименее очевидная функция – создавал чувство групповой принадлежности через общий секрет. Именно этот механизм «повязанности» превращает совокупность индивидуальных действий в коллективную тайну – ту самую «тайну беззакония», которую в 2007 году, вслед за апостолом Иоанном, мы поместил в центр нашего анализа.

Все три канала работают совместно и усиливают друг друга. Наследственный габитус готовит индивида к принятию правил «клуба»; университетский «сортинг» отбирает из подготовленных наиболее подходящих; «повязанность» закрепляет членство и делает его необратимым. На выходе – замкнутая группа, воспроизводящая себя поколение за поколением, накапливающая психопатические черты и генерирующая поведенческие патологии, которые Кэлхун и описал бы как «клоаку», будь у него доступ к подобным данным.

6. Портрет на пересечении: Бухановский встречает Кэлхуна

В 1984 году ростовские следователи привлекли психиатра Александра Бухановского [13] к составлению психологического портрета серийного убийцы, которым, как выяснилось позже, был Андрей Чикатило. Бухановский, к тому времени уже пятнадцать лет работавший с сексуальными девиантами и проведший около четырёхсот экспертиз, составил 75-страничный психопортрет, совпавший с реальным профилем на 90–95 процентов.

В 1990-е годы Бухановский составил краткую инструкцию для сотрудников милиции. Ключевые маркеры: тяжёлая беременность с родовой травмой мозга; слабая половая конституция с отсутствием романтической стадии в развитии отношений и замещением её фантазийным миром; эмоциональное отвержение родителями; нарушение коммуникации со сверстниками в подростковом возрасте. Все обследованные маньяки воспитывались в структурно или функционально неполных семьях с доминирующей матерью и подчинённо-угнетённым отцом.

Мягкий тезис: совпадение черт, но не тождество типов

Подчеркнём со всей определённостью: элитный социопат – не серийный маньяк. Прямая экстраполяция профиля Бухановского на элитные группы была бы грубой ошибкой. Однако совпадение по двум осям заслуживает внимания.

Ось первая: дефицит эмпатии и фантазийная самопрезентация. Бухановский описывает мир фантазий, в котором субъект – «повелитель мира и вершитель судеб». Этот паттерн – грандиозное самовосприятие, убеждённость в исключительности – обнаруживается у лиц с высокими показателями психопатии в элитных позициях. Различие в степени, не в структуре.

Ось вторая: замещение романтической стадии практиками контроля. Там, где нормативное развитие предполагает привязанность и взаимность, психопатический профиль предлагает контроль, манипуляцию и доминирование. В элитном контексте – институционализированная система эксплуатации, замаскированная под «образ жизни».

Файлы Эпштейна документируют именно этот паттерн: систему, в которой «романтические» отношения были формализованы до транзакции. «Массажные сеансы», фигурирующие в показаниях, функционировали как ритуализированная форма доминирования, идентичная по структуре практикам, которые Кэлхун наблюдал у «проберов»: неизбирательная сексуальная агрессия, утратившая репродуктивную функцию и ставшая чистым выражением иерархии.

Гендерное уточнение

Бухановский категорически утверждал: сексуальным маньяком не может быть женщина. Центральная женская фигура в деле Эпштейна – не «маньяк», но системный организатор. Её роль ближе к кэлхуновским «амазонкам»: агрессивная самка, чья агрессия направлена на рекрутирование жертв в систему. Вопрос о её психологической маскулинности остаётся открытым.

От клинического профиля к системной диагностике

Мы описали индивидуальный профиль и его соответствие элитным практикам. Но диагностика индивида – лишь половина задачи. Серийный маньяк Бухановского действует в одиночку; элитный социопат действует в сети. Понять сеть средствами клинической психопатологии невозможно – для этого необходим переход на другой уровень анализа: от психологии индивида к философии экономического поведения и технологии сетевого анализа. Этот переход я впервые совершил в 2007 году, когда, анализируя коррупцию, обратился к аппарату, который может показаться неожиданным: к ветхозаветной экзегезе, христианской эсхатологии и квантовой физике. Но именно это соединение позволило увидеть проблему в масштабе, недоступном для каждой из дисциплин по отдельности.

7. Тайна беззакония: от фискального принуждения к цифровому паноптикону

В 2007 году, в докладе на Всероссийской научной конференции «Государственная политика противодействия коррупции и теневой экономике», я предложил анализ [9], соединивший три измерения: социологию Бурдьё, технологию сетевого анализа и христианскую эсхатологию. Сегодня, в свете файлов Эпштейна, этот анализ приобретает новое измерение: то, что я описывал теоретически как «тайну беззакония» – структуру, в которой анонимность элитных транзакций служит условием воспроизводства клоаки, – файлы Эпштейна обнажили эмпирически.

Число зверя как символ фискального принуждения

Обратимся к ветхозаветным упоминаниям числа 666. В 3-й книге Царств и 2-й книге Паралипоменон 666 талантов золота – это не налоговые поступления (те перечислены отдельно), а долговые поступления от подданных Соломона, которым золото было передано ранее для обеспечения финансового оборота. Фактически – прообраз кредитно-денежной системы.

Здесь невозможно не вспомнить притчу о талантах (Мф. 25:14–29). Господин раздаёт рабам таланты «каждому по его силе» и, вернувшись, требует отчёта. Ключевое место: «Посему надлежало тебе отдать серебро моё торгующим, и я, придя, получил бы моё с прибылью». Перед нами – описание ссудного процента, облечённое в притчу. Талант – единица кредита, которая должна приносить доход. Число 666 талантов Соломона – бухгалтерская запись прото-центрального банка.

В книге Ездры 666 – число потомков Адонирама («Господь Восстающий»), возглавлявшего при Соломоне «министерство доходов». Число 666 уже в ветхозаветные времена символизировало экономическое принуждение земной власти.

Апокалиптический «зверь» Иоанна рисуется геральдически: семь голов, десять рогов, барс-медведь-лев. Это – геральдический символ государственной власти с её фискальным принуждением [32]. Тогда «никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание» – не мистическое пророчество, а точное описание экономики тотальной идентификации.

«Вот вам данное в I в. н. э. краткое, ёмкое и образное описание того торжества безналичного денежного оборота, к которому призывают на сегодняшних саммитах лидеры стран-членов ОЭСР!» [9].

Виртуальный Апокалипсис: Бодрийяр и реальность символа

Жан Бодрийяр [27] суммировал секулярную позицию: мессианское ожидание было основано на реальности Апокалипсиса, но теперь он виртуален. Однако именно виртуальность Апокалипсиса и делает его реальным. Если «конец мира» – не физическое уничтожение, а конец привычного «моря житейского», то мы находимся посреди этого процесса. Иоанн прямо говорит: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет» (Откр. 21:1). «Море» – привычный уклад, основанный на анонимности экономических обменов. Файлы Эпштейна – свидетельство из сердца этого «моря»: анонимность защищала систему эксплуатации десятилетиями.

Квантовая аналогия: мониторинг убивает разнообразие

Поведение экономических систем под мониторингом аналогично поведению квантовых систем при непрерывном измерении. Как показал Менский [25], чем жёстче измерение, тем сильнее модификация динамики – вплоть до «тривиальной динамики», при которой мера разнообразия только уменьшается по ходу времени.

Аналогичную реакцию следует ожидать в экономическом поведении. Если при каждой транзакции субъект безальтернативно делает систему осведомлённой о себе, спектр возможных событий сузится. Прозрачный экономический оборот в пределе влечёт публичность privacy и трансформации общественной морали. Ценой знания о субъектах экономического поведения неминуемо становится его [поведения] вырождение.

Мы иллюстрировали этот тезис в 2007 году провокативным примером: в условиях тотального мониторинга денежного оборота определённые биологические потребности, удовлетворявшиеся анонимно, должны будут легализоваться – а значит, измениться моральная норма, а вслед за ней – институт брака, правоотношения собственности и наследования. Этот вывод может казаться шокирующим, но он логически неизбежен: прозрачность уничтожает не только преступную анонимность, но и ту анонимность, на которой построены базовые социальные институты. Собственность, как замечал Бурдьё, «присваивает хозяина» – но она может это делать лишь до тех пор, пока механизм присвоения не выставлен на всеобщее обозрение.

«Проблема бессубъектности» и её преодоление

Одновременно мы указывали на «проблему бессубъектности» – фундаментальный барьер постнеклассического управления (Аршинов, Лепский) [26]. Социальные системы управляются так, как если бы у них не было субъектов. Сетевой анализ – единственная методология, способная выявить реляционные свойства – те эмерджентные свойства групп, которые Бурдьё назвал габитусом.

Здесь обнаруживается прямая генеалогия идей. В 2007 году мы ставили задачу: идентифицировать акторов в коррупционных сетях, заметив, что «транзакционный тезаурус актора соответствует его габитусу». В 2024 году группа А.П. Алоджанца и соавт. [8] предложила формализованное решение: распределённая интеллектуальная система, где каждый актор опосредован ИИ-аватаром, а совокупность его решений («нравится»/«не нравится») формирует параметр кооперативности G. Это не «транзакционный мониторинг» – это его эволюция, преодолевающая главную апорию: мониторинг через аватар не убивает свободу, потому что опосредован не Левиафаном, а адаптивной ИИ-системой.

Кэлхун тоже искал выход. Вселенная 25 – неудачная утопия. DIS-архитектура, предложенная в [8] – возможно, первый набросок «Вселенной 42»: среды, в которой клоака предотвращается через самоорганизацию. Число 42 здесь – не случайное: это «ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого» из «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса[34]. Суперкомпьютер Земля был создан, чтобы найти вопрос, соответствующий этому ответу, – и был уничтожен за пять минут до его вычисления. Метафора точна: мы знаем ответ (кооперация), но ещё не сформулировали вопрос (архитектуру среды, делающую кооперацию неизбежной).

8. Перспектива замещения: тандемные сети и ИИ-агенты

Обратимся к вопросу: возможно ли не только выявлять, но и замещать дисфункциональные элитные структуры? Отправная точка – [8]: квантово-инспирированная модель распределённой интеллектуальной системы (DIS), состоящей из пар «человек–цифровой ассистент» (NIA–AIA).

Ключевая особенность: люди не коммуницируют напрямую. Вся коммуникация опосредована ИИ-агентами (AIA), образующими сеть «аватар–аватар». Пользователи (NIA) выражают отношение через бинарные реакции, формализуемые через модель Рассела [23] с двумя осями: валентность и возбуждение. Аватары адаптируются, максимизируя удовлетворённость пользователей.

Параметр кооперативности: формальное описание

Центральный результат – обобщённый параметр кооперативности G. Для каждого i-го тандема:

Gᵢ = σ0,i × Ci

где

σ0,i –предрасположенность к восприятию информации;

Cᵢ = gᵢ²/(Γᵢ × κ) – параметр частной кооперативности, где gᵢ – сила связи пользователь-аватар;

Γᵢ – скорость затухания реакций пользователя, κ – скорость затухания общего информационного поля.

При G > 1 происходит фазовый переход второго рода: формируется устойчивое информационное поле, обеспечивающее диффузию знаний. Ниже порога неопределённости подавляют формирование мнений. Для масштабно-свободных сетей параметр усиливается в хабах – а хабы суть элитные позиции.

Три функции DIS

Выявление. ИИ-аватары накапливают данные, позволяющие реконструировать паттерны решений. Бинарные реакции агрегируются в SDO-подобный профиль. Система идентифицирует узлы с повышенным доминированием и сниженной кооперативностью. Это решение «проблемы бессубъектности»: актор становится видимым через профиль его решений.

Примечательно: если DIS-модель была бы применена к сетевым данным из файлов Эпштейна – логам перелётов, журналам посещений, записям коммуникации, – она позволила бы идентифицировать хабовые позиции и верифицировать гипотезу о блокировке G > 1 для психопатических акторов.

Замещение. Если G > 1 достижим для кооперативных агентов, но блокируется для психопатических (неспособных к долгосрочной взаимности), система самоорганизуется в направлении вытеснения последних. Фазовый переход – естественный фильтр. Это эволюция моего «сетевого анализа» образца 2007 года – от статической идентификации к динамическому замещению.

Новая меритократия. DIS реализует отбор по кооперативной продуктивности (G), а не по социальному капиталу. Если «железный закон олигархии» описывает неизбежность замыкания, тандемные сети потенциально ослабляют его. Кэлхуновская «клоака» возникает при превышении когнитивного порога; DIS расширяет этот порог через ИИ-опосредование.

DIS как ответ на «апорию» транзакционного мониторинга

Тотальный мониторинг ведёт к «тривиальной динамике» – предупреждали мыв 2007-м. DIS предлагает иной путь: распределённый мониторинг через ИИ-аватар, который адаптируется к пользователю, а не контролирует его. Параметр G – не «число зверя», а мера добровольной кооперативной продуктивности.

Если «число зверя» – символ принудительной прозрачности, убивающей свободу, то G – символ добровольной кооперации, создающей свободу нового типа: свободу и независимость от дисфункциональных элитных сетей.

Экобионика и дефицитарное мышление: почему система должна быть нечеловеческой

Здесь необходимо сформулировать тезис, который может показаться провокативным, но который вытекает из всей логики предшествующего анализа. Прозрачная система принятия решений с превентивно-протективным социальным эффектом должна быть нечеловеческой – не потому, что люди «плохи», а потому, что на массовое превентивно-протективное поведение не способно животное мышление. А именно оно управляет подавляющим большинством homo sapiens.

Обратимся к поздним работам Абрахама Маслоу – не к популярной «пирамиде потребностей», так любимой маркетологами, а к его Z-теории, изложенной в «Дальнейших рубежах развития человека» (The Farther Reaches of Human Nature, 1971) [28]. Маслоу делит человечество на две условные части. Первая – метамотивированные: те, кто вышел за пределы дефицитарных потребностей и способен к поведению, ориентированному на рост, развитие, смысл и самотрансценденцию. Вторая – движимые дефицитарным сознанием: те, чей поведенческий горизонт определяется нехваткой – ресурсов, безопасности, признания. Перефразируя известный марксистский лозунг: им нечего терять, кроме своих пищевых цепей.

Дефицитарное мышление – это мышление пищевой цепи: захватить ресурс, удержать территорию, обезвредить конкурента. Это не «порок» и не «грех» – это эволюционная норма, обеспечившая выживание вида на протяжении миллионов лет. Но именно эта норма, перенесённая в пространство элитных сетей, и воспроизводит поведенческую клоаку: элитные группы, движимые дефицитарной мотивацией, неизбежно сортируют себя по SDO, замыкаются через «повязанность» и генерируют патологии, которые мы наблюдали у Кэлхуна и в файлах Эпштейна.

Превентивно-протективное поведение – поведение, направленное не на захват, а на предотвращение ущерба и защиту общего блага – не «прошито» в поведенческих механизмах дефицитарного агента. Оно требует того, что Маслоу называл метамотивацией: способности действовать, исходя из ценностей, а не из нужды. Но массовый переход к метамотивации невозможен волевым усилием – он требует среды, которая его порождает и поддерживает. Человечество не может перепрыгнуть через собственную биологию; но оно сможет создать технологическую среду, в которой метамотивация становится адаптивным преимуществом.

Именно здесь смыкаются две линии, до сих пор развивавшиеся независимо: экобионика и DIS-архитектура. Экобионика – направление, развивающееся с середины 1990-х годов на проблемных семинарах в МГТУ им. Баумана, а также в работах Г.Г. Малинецкого и Ю.Л. Каганова [29], – рассматривает технику как часть эволюционирующей биосферы, а человека – как связующее звено между биосферой и техносферой. В терминах экобионики выделяются пять уровней разработки систем: биологический, биотехноценозный, техногенный, биосоциальный и психологический. Конечная цель – трансформация «текущей телесности», очищение от «шумов и ошибок трансляции, мутаций и модификаций», накопленных в ходе биологической эволюции. Если перевести это на язык нашего анализа: цель экобионики – создание среды, в которой дефицитарное мышление перестаёт быть единственным доступным режимом функционирования.

В экобионической перспективе DIS-архитектура [8] – это не просто технология управления информацией. Это инструмент создания среды, в которой метамотивация становится адаптивным преимуществом, а дефицитарное поведение – адаптивным проигрышем. Параметр G, определяющий фазовый переход, фактически измеряет способность агента выйти за пределы пищевой цепи: кооперативная продуктивность возможна лишь тогда, когда агент перестаёт оптимизировать исключительно собственное выживание.

Формула, предложенная в контексте меритономики [37] – «от сущего к должному через благодаримое», – описывает именно этот переход. «Сущее» – текущее состояние клоаки, дефицитарное мышление, SDO-сортинг. «Должное» – система, в которой параметр G > 1 достижим для кооперативных агентов и систематически блокируется для хищнических. «Благодаримое» – среда, делающая этот переход возможным. В контексте нашего анализа [36] Меритономика – это послеэкономика для homo socio-economicus: экономика, в которой прибыль, умноженная на пользу, рождает мерит – тот стимул развития, который делает дефицитарное поведение неактуальным.

Формулируется принцип среды обитания будущего: mobilis sapiens in mobili sapiente – «подвижный разумный элемент в подвижном разумном окружении». Умный дом, умная инфраструктура, ИИ-опосредованная коммуникация – всё это технологии трансформации среды обитания. Люди, движимые дефицитарной мотивацией, станут «домашними любимцами» техносферы – не в уничижительном, а в функциональном смысле: техносфера возьмёт на себя обеспечение их базовых потребностей, освобождая когнитивные ресурсы для метамотивации. Люди же, «выбирающие человеческое и продолжающие движение дальше», получат бесконечное поле для приложения усилий – поле, в котором параметр G измеряет не лояльность иерархии, а способность к подлинной кооперации.

Вот почему DIS-архитектура не может быть просто улучшением существующих институтов. Существующие институты спроектированы дефицитарным мышлением и для дефицитарного мышления. Они оптимизируют «пищевые цепи» – экономические, политические, сексуальные. Именно поэтому они неизбежно порождают клоаку: институт, созданный для управления дефицитом, не может не воспроизводить дефицит. DIS-архитектура должна быть спроектирована из иной позиции – позиции, в которой ИИ-аватар функционирует не как инструмент контроля и не как продолжение дефицитарного агента, а как среда, в которой превентивно-протективное поведение становится единственно рациональным [38]. В терминах экобионики: DIS – это технологический субстрат перехода от биосоциального к психологическому уровню разработки систем.

Ограничения и риски

Было бы безответственно не указать на ограничения.

Во-первых, этические: профилирование через ИИ несёт риск «нового паноптикона».

Во-вторых, технические: психопаты способны к мимикрии и могут имитировать кооперацию.

В-третьих, фундаментальный: кто контролирует контролёра?

Эти вопросы требуют иного общественного договора. И здесь автору необходимо напомнить о достижениях военно-научной школы В.А. Чигирева и П.И. Юнацкевича – разработках, проводимых в Военно-космической академии имени А. Ф. Можайского с конца 70-х годов ХХ века [39].

Предупреждение Кэлхуна: даже при идеальных условиях система может деградировать. DIS оптимизирует кооперацию, но не может создать эмпатию. Параметр G измеряет поведенческую кооперативность, а не нравственность. Разница между ними – предмет дальнейшего исследования и, возможно, предмет того «нового неба и новой земли», о котором говорил евангелист Иоанн.

9. Заключение: от диагноза к прогнозу

Настоящая работа выстраивала аргумент на шести уровнях, соединяя их в единую цепь.

На уровне индивида мы показали, что психопатические черты распределены неравномерно и концентрируются в профессиях власти (Дацковский, Даттон, Хаэр). SDO служит мостом между клинической психопатологией и социологией элит.

На уровне группы мы объединили «габитус социопата» и «габитус коррупционера» в единое понятие – систему диспозиций, формируемую на стыке трёх капиталов (Бурдьё), в которой дефицит эмпатии компенсируется практиками контроля, а телесный капитал функционирует как инструмент повязанности.

На уровне системы мы перенесли поведенческую клоаку Кэлхуна на замкнутые элитные группы. Хронология деградации Universe 25 – от утопии через стагнацию к гибели – служит моделью элитного вырождения. Веблен, Парето и Михельс дали историческую глубину.

На уровне диагностики материалы дела Эпштейна предоставили беспрецедентный эмпирический массив. Маппинг типологии Кэлхуна обнаружил структурные параллели. Профиль Бухановского выявил совпадение по двум осям: дефицит эмпатии и замещение привязанности контролем.

На уровне «тайны беззакония» мы проследили генеалогию идей: от ветхозаветного символизма фискального принуждения через предупреждение о вырождении поведения при тотальном мониторинге к модели DIS как преодолению апории. «Число зверя» – принудительная прозрачность; параметр G – добровольная кооперация. DIS – не паноптикон, а «Вселенная 42».

Наконец, на уровне антропологическом мы показали, что сама необходимость нечеловеческой (ИИ-опосредованной) системы принятия решений вытекает из фундаментального ограничения: превентивно-протективное поведение не «зашито» в поведенческих механизмах дефицитарного по Маслоу мышления. DIS-архитектура в экобионической перспективе – это не надстройка над существующими институтами, а среда, в которой метамотивация становится адаптивным преимуществом, а дефицитарное поведение – адаптивным проигрышем. Формула «от сущего к должному через благодаримое» описывает этот переход от клоаки к кооперации.

Завершая, вернусь к рефлексивной оговорке. Эта работа – не обвинительное заключение и не манифест. Это попытка соединить аналитические традиции для постановки вопроса: почему замкнутые элиты систематически порождают патологии, и что с этим можно сделать? Мы предложили рамку, а не ответ. «Машина подозрения» опасна не менее, чем патологии, которые она обнаруживает.

В 2007 году, заканчивая доклад о коррупции, мы выразили надежду, что «конец мира» представляет собой «не уникальное, а периодически воспроизводимое состояние, не сопровождающееся физическим уничтожением». Девятнадцать лет спустя мы продолжаем на это надеяться. Но надежда – не метод. Методом может стать DIS-архитектура – если мы сумеем построить её так, чтобы параметр G измерял не лояльность системе, а способность к подлинной кооперации.

Продолжение определится реакцией на настоящую публикацию. Вероятно, она поможет инициировать дальнейшее развёрнутое академическое (и не только) исследование…

Библиография

1. Дацковский И. Распределение психопатических черт в обществе // Клиническая и медицинская психология. DOI: https://doi.org/10.31618/ESU.2413-9335.2020.3.79.1050

2. Рогозин Д. Перспективы развития теории социального капитала // Экономическая социология. Т. 24. № 4. Сентябрь 2023.

3. Бурдьё П. Практический смысл / Пер. с фр. СПб.: Алетейя, 2001.

4. Бурдьё П. Начала / Пер. с фр. Н.А. Шматко. М.: Socio-Logos, 1994.

5. Бурдьё П. Поле литературы // Новое литературное обозрение. 2000. № 45.

6. Calhoun J.B. Population Density and Social Pathology // Scientific American. 1962. Vol. 206. P. 139–148.

7. Ramsden E., Adams J. Escaping the Laboratory: The Rodent Experiments of John B. Calhoun // Journal of Social History. 2009. Vol. 42. No. 3.

8. Alodjants A.P., Tsarev D.V., Avdyushina A.E., Khrennikov A.Yu., Boukhanovsky A.V. Quantum-inspired modeling of distributed intelligence systems // Scientific Reports. 2024. Vol. 14. Art. 15438.

9. Володин М.С. Коррупция: тайна беззакония и экономическое поведение // Государственная политика противодействия коррупции и теневой экономике в России: Мат-лы Всерос. науч. конф. (Москва, 6 июня 2007 г.). – М.: Научный эксперт, 2007. – С. 280–292.

10. Парето В. Компендиум по общей социологии [избранное]. Издательский Дом ВШЭ, 2009.

11. Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии. М.: Идея-Пресс, 2022.

12. Веблен Т. Теория праздного класса / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1984.

13. Бухановский А.О. [Инструкция по профилированию для сотрудников МВД, 1990-е; цит. по вторичным источникам].

14. Hare R.D. Without Conscience: The Disturbing World of the Psychopaths Among Us. New York: Guilford Press, 1993.

15. Babiak P., Hare R.D. Snakes in Suits: When Psychopaths Go to Work. New York: Regan Books, 2006.

16. Dutton K. The Wisdom of Psychopaths. London: William Heinemann, 2012.

17. Sidanius J., Pratto F. Social Dominance: An Intergroup Theory of Social Hierarchy and Oppression. Cambridge: CUP, 1999.

18. Пивоваров А.М. (2024) Формы телесного капитала: анализ социологических концептов. Журнал социологии и социальной антропологии, 27(2): 152–178. https://doi.org/10.31119/jssa.2024.27.2.6. EDN: FKCZRP.

19. Гредновская Е.В. Проблема телесной свободы и детерминированности в концепции габитуса П. Бурдьё // Вестник Южно-Уральского государственного университета 2009.

20. Epstein Files Transparency Act. Pub. L. 119. Signed Nov. 19, 2025.

21. NIH Record. Vol. LX. No. 15. July 25, 2008.

22. Кубрик С. (реж.) С широко закрытыми глазами [Eyes Wide Shut]. Warner Bros., 1999.

23. Russell J. A circumplex model of affect // JPSP. 1980. Vol. 39. P. 1161–1178.

24. Шматко Н.А. «Габитус» в структуре социологической теории // Журнал социологии и соц. антропологии. 1998. Т. I. Вып. 2.

25. Менский М.Б. Явление декогеренции и теория непрерывных квантовых измерений // УФН. 1998. Т. 168. № 9.

26. На пути к постнеклассическим концепциям управления / Под ред. В.И. Аршинова, В.Е. Лепского. М.: Институт философии РАН, 2005.

27. Baudrillard J. L'illusion de la fin ou la grève des événements. P., 1992.

28. Maslow A.H. The Farther Reaches of Human Nature. New York: Viking Press, 1971.

29. Каганов Ю.Т., Малинецкий Г.Г. Экобионика – новая парадигма технологического развития человечества «Гуманитарный вестник» МГТУ им. Н.Э. Баумана #5(103)/2023

DOI: 10.18698/2306-8477-2023-5-868

30. Granovetter M. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481–510.

31. Boltanski L., Chiapello È. Le nouvel esprit du capitalisme. P.: Gallimard, 1999.

32. Вилинбахов Г.В. Значение геральдики // Miscellanea humanitaria philosophiae. СПб.: СПбФО, 2001.

33. Нил Кэ́мпбелл Ду́глас Фе́ргюсон (англ. Niall Campbell Douglas Ferguson) Площадь и башня. Сети и власть от масонов до Facebook = The Square and the Tower. Networks, Hierarchies and the Struggle for Global Power. / Пер. с англ. Татьяна Азаркович. — М.: АСТ, Corpus, 2020. — 733, [1] с., [8] л. ил. ISBN 978-5-17-109384-6.

34. https://ru.wikipedia.org/wiki/Ответ_на_главный_вопрос_жизни,_вселенной_и_всего_такого

35. García-Vera M.P. et al. Psychopathy in the general adult population: A meta-analysis // Clinical Psychology Review. [n = 11 500].

36. Пролегомены к Меритономике: https://vkvideo.ru/video-215498883_456239145

37. H.L. Jonkers - Evolution from Economy to Meritonomy, Heraclitean inspired system modelling for analysis, Construction and governance of living socio technical systems and their real value streams (June 2012) См. https://liza.ast.social/news/10-el003.html

38. Эпштейн М.Н. De’but de sieсle, или От пост- к прото-. Манифест нового века // Опубликовано в журнале Знамя, номер 5, 2001

39. Субъектология – См. https://iki.ast.social/menu-news/6-sub-ektologiya.html

Данные для цитирования:

ББК 56

УДК 616

В 68

Володин М.С. Поведенческая клоака элит. Психопатические черты, девиантная сексуальность  и механизмы элитного воспроизводства: Научный доклад / Серия книг: Теория и методика профессионального обучения и воспитания взрослых. – Санкт-Петербург: Институт субъектологии, 2026. – 32 с.

ISBN  5-7199-0258-9

Серия книг: Теория и методика профессионального обучения и воспитания взрослых

Данные об авторе: Володин Максим Сергеевич, исполнительный директор Института субъектологии, заведующий Лабораторией социальных игр, академик Академии экосоциальных технологий, соискатель учёной степени доктора философии (PhD) по специальностям: субъектология, социальная психиатрия, социальная психология, экономика.

Подготовлено и издано Институте субъектологии 06 марта 2026 года, Санкт-Петербург

Электронное издание.

Версия 01.2026

Код:  ВМС 010326 ИСУБ

Начальник редакционно-издательского отдела

Института субъектологии

Васильева Владислава Владиславовна

https://iki.ast.social

vladislavavasileva200@gmail.com

Володин Максим Сергеевич

Исполнительный директор Института субъектологии

Заведующий Лабораторией социальных игр

Академик Академии экосоциальных технологий

Володин Максим Сергеевич