Меня зовут Евгений, мне тридцать три года, и еще две недели назад я был, наверное, самым счастливым человеком из всех, кого знал. Сейчас это утверждение звучит как злая ирония, но тогда это было чистой правдой. Я просыпался каждое утро с ощущением, что жизнь удалась, и это чувство не было связано с деньгами, машиной или статусом. Оно было связано с ней. С Викторией.
Я ветеринарный врач, работаю в частной клинике «ВетЛайф» на окраине города. Работа — это не просто способ заработка для меня. Это призвание, которое я осознал еще в детстве, когда подобрал на улице щенка с перебитой лапой, выходил его и уговорил родителей оставить. Сейчас у меня двое собак-дворняг, подобранных при таких же обстоятельствах: Бим и Тоська. Они — моя маленькая стая, мои тени, следующие за мной из комнаты в комнату. До недавнего времени в этой стае была и Вика.
Мы познакомились два с половиной года назад, в середине ноября, когда город уже накрыло первым снегом, а в клинику потянулись вереницы простуженных животных. Виктория пришла с корги по кличке Чарли. У пса была запущенная ушная инфекция, которую предыдущий ветеринар, судя по всему, лечил «на глаз» непонятно чем. Я помню этот день до мельчайших подробностей, потому что именно тогда, как мне казалось, я встретил ту самую.
Она была в красном пальто, с мокрыми от снега волосами и огромными глазами, полными тревоги за своего питомца. Когда я начал осматривать Чарли, она не просто стояла рядом — она смотрела на меня с таким искренним, почти детским интересом, будто я совершал не рутинный осмотр, а сложнейшую операцию на открытом сердце. Пятнадцатиминутный прием растянулся на час. Мы говорили обо всем: о собаках, о ее переезде из Екатеринбурга, о моей учебе в академии, о ее мечтах работать в крупном маркетинговом агентстве. Она слушала, затаив дыхание. Или мне казалось, что слушала.
До встречи с Викой я вел довольно хаотичный образ жизни. Отношения у меня были, но они были похожи на вспышки: яркие, страстные, но короткие. Максимум полгода, и я начинал задыхаться, искал повод сбежать обратно в свою холостяцкую берлогу, где никто не трогает твои инструменты, не критикует твой вкус в еде и не требует внимания, когда ты валишься с ног после двенадцатичасовой смены. Я уже почти смирился с мыслью, что, наверное, останусь один, и меня это даже устраивало. Но Вика... она была другой. Она вошла в мою жизнь и заполнила все пустоты, о существовании которых я даже не подозревал.
Она оказалась не просто красивой женщиной. Она была харизматичной. Вика обладала удивительным даром: она могла расположить к себе любого человека за пять минут разговора. Консьержка в моем доме, которая обычно смотрела на всех волком, через неделю после переезда Вики угощала ее домашними пирожками. Мои друзья, Макс и Игорь, с которыми мы дружили с университета, в один голос заявили: «Женя, не упусти эту. Она бриллиант». Моя мама, женщина проницательная и осторожная, после первого же ужина с Викой сказала мне по телефону: «Сынок, она хорошая. Только смотри, слишком она умеет быть хорошей для всех. Такие люди часто забывают, кем они являются на самом деле». Я тогда отмахнулся: мама просто ревнует.
Единственным, кто всегда вызывал у меня смутное беспокойство, был ее лучший друг Антон. Они дружили с пятого класса, и эта дружба пережила школы, институты, переезды и отношения с другими людьми. Антон жил в соседнем областном центре, работал то ли в IT, то ли в чем-то около того, и приезжал к нам три-четыре раза за все время. Он был вроде бы нормальным парнем: начитанным, с чувством юмора, разбирался в машинах. Но когда мы оставались вдвоем, он как будто сканировал меня взглядом. Не враждебно, но изучающе, оценивающе. Я чувствовал себя подопытным кроликом. Вика говорила: «Жень, он просто мой защитник. У нас с ним чисто платонические отношения, как у брата с сестрой. Он переживает, чтобы меня никто не обидел». Я гнал мысли прочь, убеждая себя, что взрослый уверенный мужчина не должен ревновать к школьной дружбе. Но осадок оставался всегда.
Последний год мы жили вместе в моей квартире. Квартира, кстати, моя, ипотечная, но моя. Я тянул все расходы один: ипотека, коммуналка, продукты, ее крема, косметика, одежда, корм для Чарли. Вика закончила магистратуру весной и никак не могла найти работу. Рынок маркетинга в нашем городе перенасыщен, везде требовали опыт, а у нее был только диплом и несколько стажировок.
Я не попрекал ее ни разу. Ни разу. Даже когда мы ссорились по мелочам, я никогда не тыкал ее носом в то, что она «сидит на моей шее». Я просто считал, что это временные трудности. Но я также считал, что мужчина должен воспитывать в женщине самостоятельность. Не для того, чтобы снять с себя ответственность, а для ее же блага. Я мягко, но прямо говорил: «Вика, когда найдешь работу, мы поделим расходы. Хотя бы коммуналку и еду. Тебе важно чувствовать себя независимой». Она кивала, соглашалась, говорила, что это справедливо, и что она самая счастливая, потому что у нее такой понимающий мужчина.
И вот наступил тот самый понедельник. День, который я буду помнить до конца жизни, как помнят дату авиакатастрофы, в которой чудом выжил.
Утром у меня была сложная операция — удаление опухоли у старого лабрадора. Я едва успел глотнуть кофе, как в телефоне замигало сообщение от Вики. Сначала фото ее счастливого лица, потом текст: «МЕНЯ ВЗЯЛИ!!! Женечка, я прошла!!! В «МедиаГрупп»!!! Я не могу поверить!!!»
Я чуть не выронил скальпель. «МедиаГрупп» — это была ее мечта, крупнейшее агентство в городе. Она проходила четыре этапа собеседований, делала тестовые задания, встречалась с какими-то московскими топами. И она сделала это! Радость распирала меня изнутри.
Я закончил операцию, передал послеоперационное наблюдение ассистенту, сказал своему заместителю, что срочно уезжаю по семейным обстоятельствам (ну, по сути, так оно и было), и помчался делать сюрприз.
Я заехал в цветочный. Пионы, ее любимые. Огромный букет, от которого пахло счастьем. Потом в ресторан «Лао-Цзы», где мы иногда брали еду на вынос. Ее любимые креветки в остром соусе с лапшой удон. Винный — купил бутылку итальянского сухого, которое она обожала. А дома, в кладовке, на верхней полке, в коробке из-под обуви, уже лежал главный сюрприз — кулон с акулой. Недели три назад мы гуляли по торговому центру, и она зависла у витрины ювелирного. Это был серебряный кулон, небольшая изящная акула, с маленьким сапфиром вместо глаза. Стоил он около восемнадцати тысяч. Она вздыхала, говорила: «Какая прелесть, но дорого». Я запомнил. Я вообще многое запоминал про нее.
Я зашел в квартиру тихо, крадучись, как нашкодивший кот. В прихожей пахло ее духами и чем-то вкусным из кухни. Из-за двери доносился голос. Она говорила по телефону. Я улыбнулся, поставил пакеты на пол, прислонил букет к стене и решил подождать. Не хотел врываться, когда она говорит. Услышал смех — заливистый, искренний, до слез. Это было мило. Я прижался ухом к двери, просто чтобы понять, с кем она так веселится.
— Антош, ты не представляешь, это просто бомба, я сама в шоке, — щебетала она.
Ну да, Антон. Лучший друг. Конечно, она ему первой звонит поделиться радостью. Это нормально.
А потом она продолжила, и я перестал дышать.
— Слушай, я тебе потом расскажу, но это просто треш. Ты помнишь моего бывшего, Дениса? Ну того, с которым я до Жени встречалась? Так вот, Антош, это просто небо и земля. У Дениса было вот такое оружие, — она явно показывала руками, — я когда первый раз увидела, чуть в обморок не упала. А у этого... ну, ты понимаешь. Я когда с Женей первый раз легла, чуть не расплакалась. Я думала: «Господи, за что мне это?»
Смех. Он ударил меня в грудь, как таран. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как мир сужается до размеров этой проклятой двери.
— Он, конечно, старается, бедненький, — продолжала она между приступами смеха. — Думает, что он бог секса. Но ты представляешь, у него же потрясающее тело: плечи, спина, пресс. А снимешь штаны — и все, иллюзия рухнула. Такое разочарование, что хочется глаза закрыть и думать о чем-то приятном. О котиках, например.
Она говорила это с такой интонацией, будто обсуждала смешной анекдот.
— А вчера я чистила морковку, такие мелкие палочки, знаешь, для нарезки? И я думаю: «Бедный Женя, как ему, наверное, обидно смотреть на эту морковку. Прямой комплекс неполноценности». И мы с тобой теперь, когда пьем пиво, эти морковные палочки едим и ржем, да? Представляешь его лицо, если бы он узнал?
Я узнал. Я стоял и слушал, как меня, мою мужскую состоятельность, мое тело, которым я никогда не комплексовал, разносят в пух и прах. И самое страшное — это была ложь. У меня нормальный, средний размер. У меня были женщины, и никто никогда не жаловался. Да, я не порнозвезда, но и не урод. Она просто придумывала то, чего нет, чтобы было смешнее. Это был не просто удар по самолюбию. Это было уничтожение всего, что я о нас думал.
— А еще он тут на днях начал мне рассказывать про какие-то научные статьи по ветеринарии, — продолжала она. — Ну я киваю, делаю умное лицо, а сама думаю: «Господи, какой же ты скучный, Женя». Он себя гением считает, диплом с отличием, а поговорить с ним — ну серая мышь. Ни о чем, кроме своих собак, думать не может. И как таких бабы любят? Не понимаю.
Я простоял там, наверное, минут пять, превратившись в соляной столб. Потом во мне что-то щелкнуло. Я не чувствовал злости. Я чувствовал ледяную пустоту. Тихо, на цыпочках, чтобы не скрипнул паркет, я вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь.
Выбежал на улицу, сел в машину. Выбросил пионы в бак. Они упали в грязный снег, и это было так символично. Потом я просто сидел на парковке у торгового центра, уткнувшись лбом в руль, и плакал. Не знаю, сколько я так просидел. Телефон разрывался от сообщений Вики: «Женечка, ты где? Я соскучилась!», «Милый, а почему ты не отвечаешь?», «Жень, я хочу тебя обнять сегодня». Я отвечал односложно: «На работе», «Потом».
С понедельника по среду я жил в аду. Я делал вид, что все нормально. Приходил домой, целовал ее, говорил, что устал. Она была ласковой, заботливой, готовила ужин, делала массаж. Я смотрел на нее и не узнавал. Я видел чужого человека под маской. Я почти физически чувствовал фальшь в каждом ее слове, в каждом прикосновении. Но я молчал. Я не знал, как начать этот разговор. Я боялся, что если начну, то сорвусь и наговорю таких вещей, о которых потом пожалею.
Ночами я не спал. Лежал рядом с ней, смотрел в потолок и прокручивал в голове тот разговор снова и снова. Каждое слово. Ее смех. Интонации. Я пытался найти оправдание. Может, она пошутила? Может, это был какой-то странный юмор? Может, она просто выпила? Но нет. Она была трезва. Она была жестока. И она врала.
В среду вечером я позвонил Максу. Он сразу понял, что что-то случилось. Мы встретились в бане с ним и Игорем. Я рассказал все. Без купюр. Про морковку, про бывшего, про мой «скудоумный» интеллект. Мужики молчали, переглядывались. Макс, который обычно балагурит, налил мне водки и сказал:
— Женя, вариантов нет. Ты должен ее вышвырнуть. Забудь, что два года. Чем дольше протянешь, тем больнее будет. Такие вещи не прощают.
Игорь кивнул:
— Она тебя не уважает. Ни капли. И никогда не уважала. Ты для нее был просто спонсором и жильем. Иначе она бы не смеялась над тобой с этим хмырем. Собери ее манатки и выставь. Без разговоров.
Я позвонил маме. Мне было стыдно, дико стыдно, но я рассказал все. Мама долго молчала, а потом сказала голосом, от которого у меня мурашки пошли:
— Сынок, ты у меня умница, красавец, с золотыми руками. Ты достоин самого лучшего. А эта... это не женщина, это змея. Я тебя умоляю, не смей ее прощать. Делай, что должен. И знай, я тебя всегда поддержу.
В четверг я принял решение. Я отведу ее в людное место, где будет много свидетелей, и скажу все. А брат с женой будут ждать у подъезда, чтобы помочь с вещами и чтобы она не устроила истерику с ложными обвинениями.
В четверг вечером она нарядилась. Черное платье, туфли на шпильках, волосы локонами. Она сияла. Я повез ее в винный бар, где мы любили сидеть в начале отношений. Уютные кабинки с занавесками, приглушенный свет. Она всю дорогу гладила меня по руке, шептала всякие пошлости про то, что со мной сделает, когда мы вернемся. Я молчал. В горле стоял ком.
Когда принесли вино, я взял ее за руку. Моя рука была холодной, как лед.
— Вика, я должен тебе кое-что сказать.
Она улыбнулась, подалась ко мне:
— Да, милый?
— Я люблю тебя. Точнее, любил. Очень сильно. — Я говорил тихо, но твердо. — Ты была для меня всем. Я выбирал для тебя кольцо. Я советовался с мамой. Я хотел, чтобы ты стала матерью моих детей. Я строил планы на всю жизнь.
Она смотрела на меня, и в ее глазах начало закрадываться беспокойство.
— Женя, ты меня пугаешь. Что случилось?
— В понедельник, когда я ушел с работы пораньше, чтобы сделать тебе сюрприз, я стоял за дверью кладовки. Я слышал твой разговор с Антоном. Каждое слово. Про бывшего с огромным членом. Про морковку. Про то, какой я тупой и жалкий в постели. Я все слышал, Вика.
Я никогда не видел, чтобы лицо человека менялось так быстро. Сначала недоумение, потом испуг, потом паника. Но она быстро взяла себя в руки. Она профессиональная актриса.
— Женечка, милый, ты что? Ты ослышался! Мы говорили о каком-то сериале! Там был персонаж... — затараторила она.
— Не надо. Ты назвала меня по имени. Ты сказала «мой ветеринар». Не надо врать. Это унизительно вдвойне.
Она заплакала. Слезы потекли градом, тушь потекла. Она схватила меня за руку:
— Прости меня, умоляю! Это была дурацкая, глупая шутка! Мы просто дурачились с Антоном, он мой лучший друг, я с ним могу быть любой! Я не хотела тебя обидеть! Я люблю тебя! Ты самый лучший! У нас все хорошо, зачем ты это разрушаешь?
— Я не разрушаю, — сказал я, выдергивая руку. — Ты разрушила. В понедельник. Тем смехом. Я не могу этого простить. Сегодня ты забираешь вещи и уезжаешь.
Она закричала. Негромко, но с такой истерической ноткой:
— Куда я поеду?! На улицу?! Ты что, Женя?! Ты же хороший, добрый, ты не можешь так поступить! Я думала, ты настоящий мужчина! А ты... ты меня разочаровываешь!
— Я уже разочарован, — устало ответил я. — И если я такой убогий в постели и тупой, то тебе же будет легче меня бросить. В чем проблема?
И тут она выдала фразу, которую я запомню навсегда. Сквозь слезы, с какой-то злобной усмешкой:
— А ты думал, легко жить с мужиком, который тебя не удовлетворяет? Конечно, я срывалась! С Антоном я могу посмеяться над тем, от чего на самом деле плачу!
Вот оно. Признание. Она плачет от «трагедии» моей мужской несостоятельности. Меня будто окатили кипятком.
— Собирай вещи. Нас ждут.
В машине она молчала. Всхлипывала, но молчала. Брат с женой стояли у подъезда, курили. Они даже не улыбнулись, только кивнули. Жена брата, Лена, зашла в квартиру с Викой, пока та собирала чемодан. Мы с братом стояли на улице.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально, — соврал я. Ничего не было нормально.
Через сорок минут они вышли. Вика с большим чемоданом и переноской с Чарли, Лена с сумкой. Вика даже не посмотрела на меня. Села в такси и уехала. Я вздохнул с облегчением. Наивный.
Я написал ей сообщение, что остальные коробки с ее вещами выставлю утром в подъезд. И заблокировал ее. Ненадолго.
На следующий день я был на работе. Смена была тяжелой, но я был рад, что могу отвлечься. Вечером, когда я подъезжал к дому, мне на телефон посыпались сообщения с незнакомых номеров. Десять штук. Все от Вики.
«Ты пожалеешь, мразь», «Чтоб ты сдох в одиночестве», «Надеюсь, твои собаки подохнут», «Ты урод», «Я тебе устрою ад». И так далее. Я заблокировал и эти номера.
Когда я открыл дверь квартиры, я подумал, что меня ограбили. Или что здесь прошел ураган. В прихожей валялась моя любимая фарфоровая ваза, бабушкино наследство. Она была разбита вдребезги. Картины сорваны со стен, рамы поломаны. Я прошел в зал и застыл.
Диван и два кресла, которые я купил всего два года назад в итальянском салоне, были изрезаны ножом. Из них торчали клочья поролона и пружины. Телевизор с разбитым экраном валялся на полу. Книжный стеллаж был опрокинут, книги валялись в луже воды, страницы были вырваны. Мой ноутбук, рабочий инструмент, был разбит об стену.
На кухне был ад. Все шкафы открыты, содержимое вывалено на пол и перемешано с крупой, мукой, сахаром, солью. Бутылки с маслом, уксусом, соевым соусом разбиты, липкая жижа покрывала пол. Раковины забиты тряпками и мусором и затоплены. Вода уже просочилась на пол, и я в панике побежал проверять, не затопило ли соседей.
Мои бедные псы, Бим и Тоська, сидели запертыми в спальне и скулили. Слава богу, она их закрыла, чтобы они не поранились и не наелись этой гадости. Я открыл дверь, они выбежали, тыкаясь мне в ноги мокрыми носами. Я сел на пол в коридоре, обнял их и заревел. Как ребенок. Впервые в жизни я понял, что такое настоящая, всепоглощающая ненависть.
Потом меня осенило. Ключи от внедорожника! Я давал ей запасные почти год назад. Я выбежал во двор, открыл дверь, и меня вырвало прямо на асфальт. Салон был залит томатным соком, кетчупом, засыпан мукой, крупой, вермишелью. Все это засохло и превратилось в липкую, вонючую корку на кожаных сиденьях, на панели, на ковриках. Запах был чудовищный. Машина, которой было всего три года, превратилась в помойку.
Я вызвал полицию. Приехали двое уставших парней, посмотрели на этот кошмар, покивали, составили протокол. Спросили, есть ли доказательства. Я показал сообщения. Сказали, что это косвенная улика, но дело заведут. Я понимал, что шансов мало. Ключи она могла сделать дубликат, камер в подъезде нет, соседи могли ничего не видеть. Но мне нужна была бумага. Хотя бы для того, чтобы потом, если она еще что-то выкинет, было основание.
Я переночевал у брата. На следующий день позвонил в клининг, вызвал бригаду. То, что они убирали в квартире три дня, стоило мне около пятидесяти тысяч. Диван и кресла пришлось выбросить. Телевизор — в утиль. Книги, которые можно было спасти, я сушил на балконе. Бабушкину вазу — не склеить. Ущерб я оценил примерно в четыреста тысяч. Машину забрали в детейлинг, там сказали, что салон, скорее всего, придется менять полностью. Это еще двести-триста тысяч.
Я сидел в пустой квартире, пил кофе, смотрел на голые стены, и во мне закипала злость. Холодная, расчетливая злость. Я не хотел уподобляться ей, но я хотел, чтобы она хоть немного почувствовала то, что чувствовал я.
Я зашел в приложение супермаркета, где мы часто заказывали продукты. Вбил адрес ее подруги Насти, у которой она, судя по всему, остановилась. И заказал сорок килограммов моркови. Двадцать пакетов по два килограмма. Самой мелкой, мытой, фасованной, той самой «мини-морковки для детей». В комментариях к заказу написал: «Для Виктории. Чтобы было над чем смеяться следующие несколько лет. Приятного аппетита».
Доставка, судя по статусу, приехала через час. И началось.
Телефон разрывался от сообщений с новых номеров. Вика писала: «Ты псих!», «Ты больной ублюдок!», «Над тобой теперь весь город ржет!», «Я тебя уничтожу!». Я блокировал номера один за другим. Потом мне написала Настя, ее подруга. Не ругательства, а просто: «Женя, это ты?» Я ответил: «Да». Она написала: «Зачем?» Я ответил: «За квартиру и машину». Она написала: «Понятно. Извини. Она у меня больше не живет». И все.
Прошло две недели. Я живу в состоянии перманентного шока. Купил новый диван, самый простой, чтобы было на чем спать. Телевизор пока не покупаю — боюсь смотреть новости. Машина до сих пор в сервисе. Счета за ремонт растут.
Полиция звонила один раз, сказали, что дело приостановлено за отсутствием состава, так как доказательств ее проникновения нет. Я нанял адвоката, он подал гражданский иск. Теперь будем судиться. Шансов, что она заплатит, мало. Она безработная, живет у подруг, снимает, наверное, комнату. Но хотя бы повестки походят, нервы помотают.
Я много думаю. Копаюсь в себе. Где я ошибся? Может, я действительно слишком много работал? Может, не уделял ей внимания? Может, был занудой со своими собаками и операциями? Да, я мог прийти уставшим, молчаливым. Да, я мог не хотеть идти в клуб в пятницу, потому что в субботу в шесть утра операция. Да, я мог отказаться от поездки на море, потому что не с кем было оставить пациентов после операции. Но я никогда не был грубым. Никогда не оскорблял. Никогда не изменял. Я старался. Я правда старался.
Но есть вещи, которые нельзя оправдать никакой усталостью. Нельзя смеяться над человеком, с которым ты спишь. Нельзя обсуждать его интимные особенности с другом, превращая это в анекдот. Нельзя врать в глаза, глядя с любовью. И уж точно нельзя громить дом человека, который тебя приютил, кормил и одевал два года, даже если он тебя обидел.
Я не святой. Моя месть с морковкой была мелкой и глупой. Я потратил деньги на еду, которая, наверное, пропала. Но знаете что? Я не жалею. Ни капли. В тот момент, когда я нажимал кнопку «заказать», мне стало легче. Мне показалось, что я вернул себе хотя бы каплю достоинства. Я показал ей, что я не тряпка. Что я могу ответить.
Сейчас я сижу в своей полупустой квартире. Бим и Тоська дрыхнут на новом дешевом диване, положив головы мне на ноги. За окном серый мартовский день. Мне тридцать три. Я один. У меня нет женщины, нет мебели, машина в ремонте, на душе кошки скребут. Но есть странное чувство освобождения. Чудовище, жившее под одной крышей со мной, наконец-то показало свое истинное лицо. И оно ушло. Да, оставив после себя руины. Но руины можно разобрать и построить заново. А жить с чудовищем в одной клетке и притворяться, что это любовь — это медленная смерть.
Я знаю, что будущее неопределенно. Я знаю, что будет больно еще долго. Я знаю, что придется заново учиться доверять людям. Но я справлюсь. Я всегда справлялся. А она... пусть живет со своим Антоном и сорока килограммами моркови. Надеюсь, у нее хватит ума сварить из них суп или отдать в зоопарк. Хотя, судя по ее интеллекту, который она так ценит, суп она, скорее всего, сожжет, а морковь сгниет. Но это уже не моя проблема.
Я закрываю эту главу. И начинаю писать новую. С чистого листа. С руин. Но с надеждой.