Делюсь интервью со мной, которое провел коллега Иван Волосюк для "Московского комсомольца".
Агрессия Израиля и США против Исламской Республики Иран продолжается. Исход конфликта остается непредсказуемым, но нельзя исключать такие варианты, при которых поток беженцев устремится в сопредельные страны, в первую очередь в дружественную Армению.
Мало того, для России и постсоветского пространства Иран может быть утрачен не только в политическом, но и в культурном и туристическом смысле. Насколько это огромная потеря — «МК» рассказала Елена Шуваева, писательница, путешественница и альпинистка, покорившая Арарат, Эльбрус, Казбек и главную иранскую вершину. Наша собеседница родилась в РФ, но в 2001 году перебралась в Армению, поэтому может оценивать нынешний кризис с позиции жителя соседней с охваченной войной страны.
— Елена, как часто вы совершаете путешествия в Иран и откуда у вас интерес к этой стране и ее культуре?
— Я уже 25 лет в Армении. Близость границы всегда рождала во мне особый интерес, я изучала страницы русско-персидских войн, перелистывала историю, в которой судьбы наших народов переплетались — через конфликты, союзы, торговлю. Богатая культура Персии-Ирана, ее древние традиции, поэзия, архитектура, истории о великих царствах и революциях подогревали во мне желание однажды увидеть эту страну своими глазами.
Но впервые я отправилась в Иран не как турист, а как человек, ищущий испытаний. Это было в 2013 году. Моей целью стала гора Демавенд — высшая точка страны, действующий вулкан, символ силы и свободы. В феврале, когда в Иране отмечают дни Исламской революции, на Демавенде благодаря общегосударственным выходным особенно много восходителей. Тогда температура опускалась до -50°C, что стало суровым испытанием не только для тела, но и для духа. Именно на этом сложном восхождении у меня появились иранские друзья.
Снаряжение у меня было не самое лучшее — тогда не было возможности купить качественные вещи. Мой спальный мешок не выдерживал такой температуры, на высоте 3200 метров нам пришлось ночевать в мечети, хотя на стене висела надпись, что это запрещено. Но суровая погода не оставила выбора — ветер и мороз загнали нас внутрь.
Мы все — иранцы (персы, курды, лоры и др.), армяне, из русских — я, Вера и Толик-молоканин — спали на полу. Мне было очень холодно. Я помню, как дрожала, не в силах согреться. И тогда иранцы стали греть воду, наливали ее в бутылки и аккуратно обкладывали меня в спальном мешке этими «грелками». В тот момент не было ни границ, ни различий — только заботливые люди и холодная гора.
Рядом был Мамад из Хузестана — провинции, в которой я позже побываю много раз и стану гостем его дружелюбной семьи. Со временем он станет мне названным братом. Рядом были Лейла из Шираза, Махмуд из Бирджанда и другие ребята. Потом я буду гостить у них, а они не один раз приедут ко мне в Армению.
В то восхождение были и трагедии. Девушка-иранка сорвалась на леднике на высоте 4600 метров. Ночью ребята принесли ее в лагерь на 4200. Мы сидели рядом, стараясь хоть как-то поддержать, согреть. Вертолет прилетел только утром. К сожалению, она скончалась.
Тогда я особенно остро почувствовала, насколько хрупка человеческая жизнь и как важно ценить каждый день, каждый мирный момент, каждое рукопожатие.
В горах свои законы: женщины в брюках и без платков
— Простые иранцы, какие они? Судя по репортажам европейских и американских СМИ, в ИРИ живут исключительно религиозные фанатики и террористы?
— Среди иранцев, которых я знаю, есть разные люди. Кто-то глубоко религиозен, кто-то обращается к доисламским традициям и зороастризму, кто-то мечтает о светском государстве, кто-то — об исламском. У каждого свои взгляды, свои убеждения, свои споры о будущем. Но все они шли в горы и говорили: «Здесь у нас свое государство. Свой мир».
В альплагерях девушки позволяли себе снимать платки и носить брюки. И все относились друг к другу с уважением и терпимостью. В горах не было разделения — там одна религия: природная стихия, ветер, снег, суровая гора и огромное небо над головой.
С того восхождения началось глубокое, живое чувство связи с Ираном — не через страницы книг или архивных документов, а через людей.
— Расскажите о последней поездке, ощущали ли вы тогда предвоенную атмосферу, предчувствовали, что тлеющее противостояние с Западом выльется в ракетные удары?
— Моя последняя двухнедельная поездка в Иран пришлась на конец 2019 — начало января 2020 года. 3 января мы были в Тебризе, тысячелетнем городе, который помнит и эпоху Сефевидов, и караванные пути Великого шелкового пути.
В те дни Тебриз жил в особом напряжении, как и весь Иран. С утра улицы наполнялись людьми, к мечетям стекались толпы. Из динамиков над крышами разносились протяжные молитвенные песнопения мулл. В воздухе было что-то тревожное, словно ожидание грозы. На улицах появились портреты, сначала редкие, потом повсюду — в витринах, на фасадах домов, в руках людей.
Интернета у меня почти не было — только слабый Wi-Fi в гостинице. Позже я узнала, что в ночь на 3 января в Багдаде был убит Касем Сулеймани, командующий спецподразделением «Аль-Кудс» в составе Корпуса стражей Исламской революции. Он погиб в результате авиаудара США. Пентагон официально подтвердил, что операция была проведена по приказу Дональда Трампа, тогда шел его первый президентский срок. Сулеймани для многих иранцев был не просто военным, его считали символом сопротивления внешнему давлению, человеком, который участвовал в войне с Ираком 1980–1988 годов, той самой восьмилетней войне, оставившей в каждой семье раны и память о погибших.
Позже его связывали с военными операциями в Сирии и Ираке против радикальных группировок. Для одних он был стратегом и защитником, для других — фигурой спорной и сложной. Но если в обществе и существовал разлад, если были разногласия — они отошли на второй план.
С того восхождения началось глубокое, живое чувство связи с Ираном — не через страницы книг или архивных документов, а через людей.
Я много общалась с иранцами, бывала в домах, листала семейные альбомы. Пожилые хозяева вспоминали жизнь до Исламской революции 1979 года. На фотографиях — женщины без платков, в европейской одежде, улыбающиеся, свободные. Они рассказывали о времени шаха, о светской жизни, о других правилах. Конечно, многие из них признавались, что хотели бы больше личной свободы сегодня.
Молодые люди, особенно те, кто учился или бывал за границей, тоже говорили о стремлении к более открытому обществу. Им хотелось возможностей, культурного обмена, свободы самовыражения.
— И это спустя десятки лет после революции?
— За сорок лет сформировался и другой слой общества — люди, для которых исламский уклад стал естественной и желанной формой существования. Для них он не ограничение, а основа идентичности, духовный стержень, гарантия сохранения традиций.
В январские дни 2020 года гибель Сулеймани объединила светских и религиозных, молодых и пожилых людей перед лицом внешнего давления. Я видела это в глазах прохожих, в молчаливой солидарности на улицах, в переполненных мечетях. История Ирана — одной из древнейших цивилизаций мира, наследницы Персидской империи — полна испытаний: завоевания, революции, санкции, войны. И каждый раз общество искало способ сохранить себя.
Если что-то потеряли — ну, подумаешь, беда...
— То есть иранцы, как и русские, считают суверенитет одной из главных ценностей?
— В разговорах там часто звучала мысль, что вмешательство извне редко приносило региону мир. Многие вспоминали судьбы других стран Ближнего Востока, где иностранное военное присутствие приводило к затяжной нестабильности.
— Дружелюбны ли иранцы по отношению к иностранцам, как возраст влияет на модель поведения?
— Более дружелюбных, гостеприимных и искренне позитивных людей я, пожалуй, не встречала. Взять хотя бы случай на базаре в маленьком городе с пятитысячелетней историей — Шуштаре. Базары там настоящее произведение искусства: лабиринты улочек, запах специй, ковры, медная посуда, живые голоса торговцев, посиделки, чаепитие, нарды, музыка и национальные песни. И вот в этом удивительном месте я забыла сумку в одном из торговых рядов.
К вечеру сумку принесли в дом, где я жила. Торговец узнал, у кого остановилась русская гостья, узнал адрес и сам принес пропажу. В сумке всё было на месте.
Конечно, в Тегеране, как в любом многомиллионном мегаполисе, случается и воровство — об этом иранцы честно предупреждают гостей и даже извиняются за возможные неприятности.
Но в провинциях с подобным я не сталкивалась. В Иране постоянно приглашают в гости, угощают, дарят подарки на память. За пределами Тегерана редко встретишь вывески или указатели на английском, но это не стало препятствием. Я проехала почти весь Иран — и во многом благодаря друзьям, которые появились у меня на Демавенде. Они передавали меня из рук в руки: в одном городе сажали на автобус или поезд, в другом встречали их друзья и показывали достопримечательности своей провинции.
Putin — strong man
— Русские для них действительно друзья?
— К России относятся очень тепло. Бывало, кто-то, взглянув на меня, спрашивал: «Russia?». — Я отвечала: «Yes». И слышала в ответ: «Putin — cool man, strong man». Это всегда сопровождалось улыбкой и доброжелательностью. И, конечно, приглашением на чай!
Но больше всего меня поразило уважение — в семье, к старшим, к иностранцам. Я ни разу не чувствовала угрозы или агрессии. Даже встречала семьи, где одни исповедуют ислам, а другие — зороастризм, и при этом все спокойно принимают выбор друг друга.
— Сказывается ли географическая близость Армении и Ирана на сходство в архитектуре, народных промыслах, менталитете. Природа там такая же, как и в Армении?
— В Иране каждая провинция словно отдельная страна со своей архитектурой, укладом жизни и традициями. Проезжаешь несколько сотен километров — и меняются цвет домов, акценты в речи, одежда и даже запах воздуха.
В Исфахан есть большой армянский район — Новая Джульфа. Его сердце — Ванкский собор XVII века. Когда шах Аббас I переселил сюда армян, он рассчитывал на их торговый талант и связи с Европой — и не ошибся. Район и сегодня выглядит состоятельным и ухоженным. А сам собор поражает: внутри стены полностью покрыты фресками — библейские сцены, золото, глубокие синие и охристые тона. Я помню ощущение, будто попала не в Иран, а в Европу XVII века, но с восточной душой.
В Тегеране есть армянский район Зейтун с двумя церквями. При одной из них мне удалось пожить несколько дней. По вечерам во дворе собирались прихожане, приносили домашнюю выпечку, чай, делились историями. В церковном музее я рассматривала старые книги и фотографии, слушала рассказы о семьях, которые живут здесь поколениями. В Иране вообще удивительно много армянских храмов, иранцы бережно относятся к армянскому наследию. В исторической области Иранская Нахичевань (район Новой Джульфы и северо-запад страны) сохраняются древние армянские церкви и хачкары — каменные кресты, которые для армян не просто памятники, а часть духовной идентичности. Многие из этих храмов стоят веками, их охраняет государство. А некоторые армянские монастыри на северо-западе Ирана включены в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.
Особенно ценным это становится на фоне трагических событий в Азербайджане, где в начале 2000-х годов было уничтожено средневековое армянское кладбище в Джульфе (Нахичевань) с тысячами древних резных каменных крестов. В то же время в иранской Урмии по сей день мирно соседствуют армянская и ассирийская общины. Здесь действуют церкви, сохраняется живая память о многовековом христианском присутствии на этой земле. В начале XX века в городе работала Русская православная миссия — в годы Первой мировой войны и массовых погромов в Турции она оказывала помощь армянам и ассирийцам, спасая беженцев, предоставляя убежище, поддерживая сирот и раненых. Сегодня об этих событиях напоминают архивы, воспоминания, а также захоронения русских миссионеров.
— Иранские мечети считаются одними из самых красивых в мире...
— Их мечети — отдельный мир: бирюзовые купола, зеркальные мозаики, каллиграфия, внутренние дворы с прохладными фонтанами. А особое место в моем сердце занял Язд — центр древнего зороастризма. Глиняные дома, башни ветроуловителей, огонь, который, по преданию, горит веками. Там время будто течет иначе — медленно и глубоко.
Совсем другой Иран я увидела в пустыне Деште-Лут. Три дня я провела в гостях у белуджской семьи, дедушки и бабушки. Мы спали на коврах в их глиняном домике, которому около двухсот лет, вечером пили чай с финиками, слушали рассказы о кочевой жизни. У них даже нет электричества — только керосиновая лампа. Они никогда не выезжали в город.
Ночью пустыня становилась ледяной, а звезды — такими яркими, что, казалось, можно дотронуться рукой. Днем — раскаленная тишина и бесконечный горизонт.
Самая высокая вершина страны, как я уже говорила, пятитысячник Демавенд. При этом в Иране вообще много гор выше четырех тысяч метров. Для сравнения: в Армении только один четырехтысячник — Арагац. А еще Иран поражает природным разнообразием: есть пустыня Лут, есть влажные субтропики у Каспия. Зимой я попадала в настоящую зиму со снегом и минусовой температурой, а спустя сутки оказывалась там, где +20 и цветут деревья.
В провинции Хузестан я видела древние руины, которые местные называют пирамидами. Здесь находилась столица древнейшего государства Элам — Сузы. Именно от древнего названия Хузы произошло имя провинции, где время застыло не на столетия, а на тысячелетия.
Самолетом, автобусом...
— Как вы восприняли новость о начале новой войны? Ожидаемая ли она была? Удается ли поддерживать связь с друзьями и коллегами в Иране?
— Стараюсь поддерживать, хотя это непросто — в Иране часто ограничивают Интернет, бывают перебои, сообщения доходят с задержкой. Иногда по нескольку дней нет ответа, и ты не понимаешь, это плохая связь или что-то случилось.
Честно говоря, мне тревожно за друзей. Некоторые пишут о жертвах — и среди протестующих в последние месяцы, и среди тех, кто пострадал в результате военной эскалации. В наших разговорах много боли, растерянности, усталости.
При этом нельзя не признать: за последние десятилетия, несмотря на санкции и изоляцию, Иран сумел выстроить во многом самодостаточную экономику, развить науку, промышленность, технологии. Но простым людям жить там непросто. Инфляция, обесценивание национальной валюты — когда меняешь деньги, ты становишься «миллионером», но за этими цифрами стоят падение покупательной способности и ежедневные бытовые трудности. Недовольство в обществе накапливалось годами. Многие мои знакомые уехали на заработки в Армению — так у меня появились «местные» друзья-иранцы. Они выучили русский и армянский, работают в строительстве, архитектуре, дизайне. По выходным продолжают ходить в горы — уже армянские, поднимаются на Арагац, ездят в Грузию, Россию. И при этом регулярно отправляют деньги домой. Меня трогает их внутренняя раздвоенность: сердцем они там, с родными, а физически — здесь, в поиске стабильности и возможности помогать близким.
— Насколько прочная южная граница между Арменией и ИРИ? И главное, что я пытаюсь понять: примет ли Армения гипотетических иранских беженцев?
— Граница в Агарак–Нордуз достаточно легкая для прохождения: по мосту через реку Аракс. Когда я впервые ездила в Иран как гражданка Армении, нужно было оформлять визу в посольстве — фотографироваться в платке, сдавать документы. Сейчас визовый режим отменен, и путешествовать стало еще проще (главное, был бы мир!). Гражданам России с недавних пор позволили получать визу прямо в аэропорту Тегерана.
В Иран можно уехать автобусами — большими, комфортабельными, которые делают по несколько рейсов в сутки туда и обратно, а также самолетами, хотя сейчас перелеты временно приостановлены.
Что касается второй части вопроса, думаю, в случае необходимости Армения и Иран готовы будут принимать друг друга, будучи связанными исторически и географически. Но есть и сложности. После последних карабахских войн произошел вынужденный исход армянского населения из Нагорного Карабаха. Поток переселенцев значительно повысил спрос на жилье, цены на аренду и покупку резко выросли.
И нужно учитывать, что после февраля 2022 года в Армению приехало около 150 тысяч релокантов из России и беженцев из Украины. Многие из российских переселенцев — айтишники и специалисты с высоким доходом, что привело к еще большему росту стоимости жилья: рынок начал ориентироваться на платежеспособных арендаторов. В результате семьи из Карабаха оказались не в состоянии потянуть высокие цены. Беженцы из Ирана столкнутся с той же проблемой.
Это затруднит приезд, но у иранской общины Армении есть свои механизмы поддержки (иранцы, как и армяне, живут сплоченными общинами). Многие семьи в небольших квартирах готовы приютить десятки людей. «Под крышей, на полу, но всем хватит места», — говорят они. Думаю, чувство общности сможет стать решающим, если когда-либо появится необходимость встречать беженцев.
Автор: ИВАН ВОЛОСЮК
Источник: Московский Комсомолец