Август 1961 год, Сыктывкар. Матушка «понесла» и, не ведая того, отправляется в отпуск к своей маме, Евдокии Ивановне Мамай, в станицу Роговскую. Это было моё первое «путешествие» на родину предков, через девять месяцев автор этих строк появится на свет… С тех пор и до самого переезда на Кубань в феврале 1968 года летние поездки в Роговскую становятся доброй традицией. Здесь, под ласковыми лучами кубанского солнца, я возрастал, постигал мир и приобщался к Родине. В конце октября 1971 года моя семья покинула станицу…
В памяти осталось всё доброе и светлое, поэтому и название, и эпиграф помещаемой ниже краеведческой статьи Фёдора Евменовича Головко я принимаю и на свой счёт тоже…
«РОДНАЯ СТАНИЦА
Посвящается роговцам,
На чужбине пребывающим…
Называется она Роговской – «самая лучшая станица в войске»… Я хочу рассказать о ней то, что сохранилось в моей памяти: чем я сам жил, как жили другие, что слышал от старших и какую печать наложила родная станица на мою душу в юные годы. Ни время, ни люди, ни долгие годы скитальческой жизни на чужбине не смогли стереть то, что написано на этой печати: казаком родился – казаком и умри.
Прошло почти полвека, как вместе с другими покинул я свою станицу и родной отцовский дом, но во сне и наяву встает она перед моим мысленным взором и из далекого прошлого светит мне своей бытовой красотой. И утверждает она, что нет более близкого родства, чем родная семья, что нет ничего милее на свете, чем Родимый Край и нет более теплого угла, чем родная хата.
Привольно раскинулась родная станица по левому берегу степной речки Кирпили, одну руку дружелюбно протягивая соседке Ново-Джерелиевской, другую – Марие-Магдалинской пустыне… Да и в ширину раздалась она, как дородная казачка в зрелые годы. Обогнала «стари гробкы» (кладбище), потеснила ветряные мельницы на окраинах и всё рвалась на просторы. Правый берег реки не был заселен и мудро поступило станичное «обчество» – там, потом, прошла железная дорога и избавила станицу от пожаров и других убытков в домашнем хозяйстве. Помню, что некоторые наши казаки даже ворчали против железной дороги: на что она нам… жили без неё – даст Бог проживём и дальше.., а то будет давить нам лошадей и телят, та понаедет из города всякая босота и начнёт красть казачье добро… Насчет босоты старики не ошиблись! Она не только ограбила казачье добро, но и самих казаков лишила права на жизнь. Но это лишь к слову – продолжу свой сказ о станице до нашествия «красной орды». В центре две церкви: одна старая, деревянная в форме корабля, ровестница станице, другая новая из кирпича – в византийском стиле. Отдельно колокольня, высоко устремленная в небо. Взберёшься бывало на неё со своими сверстниками, посмотришь вокруг и вся станица и юрт, как на ладони, и в тихую ясную погоду можно было видеть церкви соседних станиц, окружающие хутора и далеко на горизонте синеву закубанских гор.
Между церквами большую площадь занимало 2-х-классное училище с 5-годичным сроком обучения. При нём большой плодовый сад с питомником и образцовым огородом – труды заведующих училищем: Алексея Филимоновича Овчинникова, донского казака, а потом – Ивана Петровича Чуйко, нашего кубанца. В особые часы они копались в саду и на грядках с молодыми казачатами и учили их садоводству и огородничеству. Те, приходя домой, рассказывали своим таткам и мамкам и таким образом устанавливалась связь между школой и казачьим хозяйством. В результате этого в садах казаков начали появляться, вместо кислиц и диких груш, хорошие сорта яблок и бергамот. Брали черенки в школе и прививали их у себя на дому.
Эта же площадь включала в себя церковно-приходскую школу, которая знала времена, когда старый дьячок учил грамоте наших отцов и дедов по-старинному: Аз! Буки! Веди! Глаголь! Добро! Две одноклассных школы с 3-х-годичным обучением были расположены на окраинах станицы: одна на Лабе, другая – на Слободе.
Рядом с церковно-приходской школой – станичный околоток, где до открытия больницы ведал здравоохранением «знаменитый» фельдшер Макарыч… Через улицу, против 2-х-классного училища, станичное правление со своими службами: конюшни для племенных жеребцов, сараи для бугаев и др. хозяйственные постройки. Там выборный хозяин станицы, г-н атаман, служил «обчеству» не за страх, а за совесть.
К станичному правлению примыкало здание почты и телеграфа, где по воскресным дням вычитывались письма из далекого «Джелал-Оглы» и др. мест службы «рогивчан».
Кредитное товарищество, два кирпичных дома священников: благочинного о.Иоанна Беловидова и о.Александра Джигиря, большой базар, где почти всю торговлю держали в руках Шахнаровы, Каспаровы, Багдасаровы, Зембильготовы и др. армяне – дополняли главные объекты зданий в центре станицы. От него к окраинам шли широкие улицы, просторные дворы, огороженные дощатыми заборами. Во дворах выбеленные турлучные хаты под камышевыми крышами, - а кое-где и кирпичные дома под железом и черепицей, разные хозяйственные постройки, стога сена и скирды соломы и непременные сады и огороды. На всём печать осёдлости, домовитости и достатка. Там жили Куци, Круци, Кравци, Кривченки, Гарькуши, Глушкы, Головкы, Дзюбы, Денисенкы, Сидоренкы, Сердюкы, Богуши, Бородавкы и много, много других фамилий из славного куриня Рогивського.
Большую службу сослужила она казакам. Это она приютила, накормила и обогрела первых переселенцев Антона Головатого, это она в течение целого века давала камыш, для строительства и топлива, это она подкармливала станицу рыбой и раками, а в дни «лихолетья» многим спасла жизни. Большим подспорьем служила она и в домашнем хозяйстве казака. На ней кормились и плескались тысячи домашних гусей и уток. Да и охотникам доставляла она свои радости – в её камышах водилось много диких уток, а зимой прилетали и гуси.
Делилась станица на четыре района: Центр, Лабу[1], Кут и Слободу. Центр – понятно. Кут (куток) – ясно, а вот на счет Лабы и Слободы вопрос сложнее. Помню, что название Лабы обозначало понятие дальности от центра. «А! Куц?! Это тот, что живет «аж на самий Лаби»? Возможно, что роговцы в своё время несли службу по р. Лабе – расстояние от Роговской казалось далёким, вот оно и вошло в обиходный язык казаков. На Лаби – значит далеко. Что касается Слободы, то тут можно допустить предположение, что эта часть станицы населялась добавочными переселенцами из Слободской Украины. Так или иначе, но это деление в бытовом отношении играло важную роль. Названий улицы не имели, номеров на дворах не было, а разыскивали и узнавали ту или иную фамилию легко и свободно. Достаточно было назвать район, кто кому сват, или кум, у кого ряба кобыла - и дело решалось просто. Границы этих районов особенно хорошо знали парубки. Из-за дивчат они устраивали из них форменные запретные зоны. Нужно было обладать большой храбростью, чтобы ночью пробраться из одной зоны в другую, для свидания с любимой дивчыной. Смельчак рисковал и шапкой, и бешметом, а то и собственными боками. Днём, разумеется, запрет снимался, и ночные соперники дружески челомкались при встречах и посмеивались над пострадавшими.
Из достопримечательностей станицы надлежит отметить две больших могилы (кургана): одна у гребли через Кирпили со стороны ст. Брюховецкой называлась «черкесской», другая на Лабе – «Сердечной». С первой было связано предание, что там похоронен какой-то знатный черкесский князь и его по ночам навещают конные всадники. Говорили также и о зарытом в могиле кладе, но охотников разыскать его не находилось. Молодым казачатам это место внушало определенный «решпект», а матери, дабы угомонить вечером «расходившуюся» детвору, пугали черкесом с могилы. Потом, при постройке железной дороги, эту могилу частью использовали, для насыпей – нашли ли что-нибудь в ней – не помню. «Сердечная могила» получила свое название, как последний пункт, до которого провожали молодых казаков, уходящих на действительную службу. Здесь лились последние слезы при расставании. Одни уходили на чужую сторонушку, другие возвращались домой, не досчитываясь одного члена семьи. Вот в кратких чертах облик родной станицы, выражение и краски которого менялись в зависимости от времени года.
Весной она была вся в бело-розовом цвету, пропитанная благоуханьем садов, летом утопала в зелени со зреющими плодами. По вечерам безплатный концерт кирпильских «музыкантов» (лягушек). Осень… казаки спешат до дождей ссыпать свой «взяток» в амбары. Как корабли по морю, плывут арбы между кошами и станицей, груженные пшеницей. Не будут стоять в очереди казаки за хлебом – их житницы полны и имеются излишки на вывоз. Есть на что обуться, одеться, снарядить сына на службу, выдать дочь замуж, обновить хозяйство и оправдать домашние расходы.
Пришла зима… Выпали снега, ударили морозы… Станица оделась в белый саван, лишь дым из очагов высоко поднимается к небу, и внутри тепло натопленной хаты, в кругу своей семьи, отдыхает казак-хлебороб и набирается сил для новой работы. Не легко ему давался «белый хлеб» и злой иронией звучит укоренившееся мнение о так наз. «казачьих привилегиях». Много нужно было затратить труда, прежде чем этот хлеб появлялся на своем и чужом столах. И все же этот труд был благостен – потому, что был свободным. Ему я хочу уделить особое внимание.
Казака воина знает весь свет, но казака-хлебороба зачастую не знают сами казаки. Героизм народов измеряется не только воинской доблестью, но и мирным гражданским трудом, в котором высшие человеческие добродетели не теряют своей ценности. К ним я отношу: веру в Бога, мужество, благородство и умеренность в жизни. В своих воспоминаниях я не даю полной картины казачьей жизни и быта, а ограничиваюсь лишь отдельными зарисовками её характерных моментов… Быть может, …найдутся писатели, которые более полно и ярко восполнят пробел в казачьей литературе и мои краткие записки послужат им хотя бы маленьким пособием.
Пока ещё живёт старое поколение казаков, наша связь с прошлым не теряется, но когда мы уйдём со сцены, не оставив по себе следов, то нашим потомкам придётся знакомиться с казачеством по иностранным источникам…
ВЕСЕННИЙ СЕВ
Обычно жизнь казака-хлебороба протекала между его домом в станице и кошом[2] на степи, где производились полевые работы. Если первый был его основной базой, крепостью, то второй можно назвать трудовой дачей. Здесь он с первыми лучами весеннего солнца и до глубокой осени трудился: пахал землю, сеял, косил, молотил и убирал плоды матери земли и рук своих. Глинобитная хатка, покрытая соломой, навес для лошадей, баз для скота и колодезь – вот и все хозяйственные постройки, для тех, кто имел на кошах временное пребывание.
Прошла зима… Снег окончательно растаял, земля напилась влаги и от теплого весеннего солнца набухла – она готова к весеннему севу. От станицы по просохшим дорогам потянулись на коши арбы, груженные букарями, боронами, мешками с зерном, сзади привязанными сеялками. Спавшая степь оживает: закурились дымки в отсыревших за зиму хатках, задвигались журавли над колодезями, раздались человеческие голоса, перемешанные с криком животных – запахло жильем. Там собаки подняли зайца и, захлебываясь в истерическом лае гонят его до следующего этапа, где, передав его своим сородичам, сами с высунутыми языками возвращаются на свою ниву… Бодро тянут букаря и бороны отдохнувшие за зиму лошади и быки. Весело шагает за букарем хозяин, помахивая «истыком» (держак с лопаткой) на упряжки и прочищая налипшую землю на лемеши. Стараются из всех сил погонычи, дабы держать правильную борозду и не делать огрехов и строго следят, чтобы в упряжках не было «ловчил». Известно, что ловчилы бывают не только среди людей, но и среди животных… Посев зерна производился или сеялкой или вручную. Я помню ещё такого «сеятеля» с мешком через плечо, шагающего по ниве и разбрасывающего веером зерно. Но эти зерна падали на добрую почву кубанского чернозема и ни «тернии» его не заглушали, ни «птицы» не расхищали.
Но вот солнце подошло к своему зениту – полдень. Выпрягаются упряжки – люди и животные спешат к кошу, дабы едой подкрепить свои силы. Жирно перемешанная полова с дертью (ячменная мука) на первое, ячмень или овес на второе – кажутся особенно вкусными для проголодавшихся лошадей, а быки счастливы и одной мякиной – с вечера на ночь им заложат хорошую порцию сена или овсяной соломы. Сами хозяева, усевшись вокруг «сырна» (низкий круглый стол) с аппетитом едят постный борщ, или суп, сваренный на сушеной рыбе. (Весенний сев падает на Великий пост). Пообедав и отдохнув, вновь потянулись на пашню. К вечеру уже обозначилась черная полоса вспаханной земли вокруг початой нивы, а через неделю-две степь покрывается сплошными латками яровых посевов. Сеяли «гарновку» (особый сорт пшеницы на продажу – хозяйки не любили печь из нее хлеб – недостаточно пышный и с синим оттенком), ячмень, овес, просо, подсолнухи, коноплю, фасоль, горох и пр. Баштаны и овощи оставляли под конец. Смотря по погоде и местным приметам их сеяли и сажали или до Пасхи, или после Пасхи. На эту заключительную работу выезжала главная хозяйка с мешочками, кулечками и оклунками семян и зёрен. Она их собирала, сушила, паковала, а потому ей и первое слово.
Чего только не посадит и не посеет она: и кавунов (арбузы), и всяких сортов дынь, огурцов, гарбузов (тыквы). Посадит цыбулю (лук), чеснок, баклажаны (помидоры) и всюду разбросает укроп и мак. Разберись потом при полотьбе!.. Мало того, вокруг баштана она не забудет посадить веничное просо, для веников. Тут сказывается общая черта казаков в сельском хозяйстве: погоня за количеством в ущерб качеству. На это были особые причины, вызываемые порядком землепользования и переделами паевых наделов. Это вопрос специальный, и я его касаться не буду. Наша же казачка-хозяйка рассуждала проще: посеять побольше всего, а там – что Бог даст и Илья пророк-громовержец. Кроме того, в резерве были болгары огородники, которые арендовали землю у реки, устраивали искусственное орошение и в изобилии снабжали станицу капустой, перцем, помидорами и др. овощами. Итак, к концу Великого поста все полевые работы в главном заканчивались. Наступал перерыв до сенокосов и созревания хлебов. Большинство хозяев возвращалось в станицу, где встречало Светлый праздник Пасхи и готовилось к «страдной поре». Дымки на кошах временно потухали, степь затихала. Но в этой тишине нарождалась новая жизнь – природа совершала своё великое таинство.
Ф. Головко
Париж.
(Продолжение следует).»[3]
[1] Не раз слышал от мамы это название «района» станицы Роговской.
[2] Вспомним рассказ бабы Гали о Мамаивском коше на Вовчей Гребле (см. ст. «Следопыт»).
[3] Головко Ф. Е. Родная станица // Родимый край. № 51. Март-апрель 1964. Париж. С. 24-27.