«Мне кажется, что это начало конца», — сказала я подруге, согласившись выйти на работу в приходскую прачечную.
Незадолго до этого я искала новую работу — по интересам и за достойные деньги. Но ничего сходу не нашлось. А ещё летом пришло сообщение от матери‑начальницы: она предлагала мне стать её помощницей в ризнице (то есть прачкой), уже официально, с трудоустройством и зарплатой. «Куда же мне прачкой, с моей аллергией?» — думала я. «Если надо, Бог отведёт», — увещевала меня начальница.
Она кружилась надо мною как коршун. «Вот видишь, мы выставили вакансию, а никто не приходит! Потому что она для тебя! Для тебя!»
В итоге, чтобы выжить в непонятном водовороте обстоятельств, я согласилась. …И всё чаще шла в голове проносилось: «Жизнь кончилась…»
Проработать получилось только месяц.
В тот незабываемый судьбоносный день я почему-то вдруг разом решила: пусть будет так. Теперь я — прачка в ризнице, а остальная самореализация останется в области хобби. В конце концов, духовная жизнь — тоже часть самореализации...
Я несла с собой на работу куртку и сапоги, и сказала буквально вслух: «Господи, благослови!» Но потом случилось то, что случилось: «финальная битва» и неожиданная развязка многолетней мучительной истории...
…Машина начинает сливать — и тут в ванне набирается страшная чёрная пенящаяся вода. Отправляю начальнице видео с вопросом: «Что это?» Тут же прибегает один из «братьев»-сотрудников с инструментом. Выясняется, что кто‑то отключил электрообогреватель, стояк замёрз, но в целом апокалипсиса сегодня не будет.
Разобрались со всем очень быстро, собирались уже уходить... Но тут мой телефон затрезвонил. Начальница, на повышенных тонах:
— Как это — был отключён обогреватель? А кто его отключил?
— Я не знаю…
— А кто знает? К кому мне обратиться?! Где мне могут ответить, кто мне там отключает отопление?!! — она явно накручивала себя, постепенно переходя на визг.
«Брат» стоял рядом, я говорила по громкой связи — она это знала. Я постаралась спустить ситуацию на тормозах:
— Мы же устранили саму проблему? Обогреватель включили. Давайте устроим разбор полётов потом?.. — Я держала себя в руках изо всех сил и сумела сказать это вежливо и почти ласково. Но в ответ услышала короткие гудки...
А потом мне прилетело сообщение:
Если ты обратилась ко мне, то прости, как‑то не очень корректно останавливать меня. Я просто в следующий раз не буду тебе отвечать. И у меня теперь давление — после того, как ты меня остановила.
Я пыталась ответить что-то доброе, с кучей милашных смайликов. Даже извинилась (хотя не понимала, в чём виновата). Но потушить тот пожар уже было невозможно...
Она почему-то писала и писала мне и ночью. Благо, я выключаю у телефона звук.
Если ты позвонила мне как к руководителю, то будь добра и ответить на мои вопросы. Это не моё задетое самолюбие и гордость, просто ты не заметила, как сделала мне больно. И если это не касалось бы работы, ты бы даже не узнала…
И ещё про какие-то непонятные условиях работы, о которых мне никто не говорил раньше. И каких на приходе не было ни у кого. Видимо, для меня она выхлопотала какие-то особо «спасительные»... Видимо, моё «спасение» было в итоге умереть от голода. Или же уйти потом в монастырь, продав за долги квартиру. Фантазировать можно долго, но я до этого не дотянула...
У меня в оповещениях был даже неотвеченный вызов, в три часа по полуночи...
Прочитав всё, что мне пришло за ночь, я искренне не понимала, что должна была ей ответить вчера. Но зато прекрасно осознавала, что ничего хорошего уже быть не может. И, не вылезая из-под тёплого одеяла, написала настоятелю:
Батюшка, здравствуйте! Я не смогу помогать в ризнице по состоянию здоровья, простите!
Пусть думает, что из-за аллергии. Ну или из-за какой-нибудь шизофрении — как ему больше понравится. Настоятель ответил:
Хорошо.
Я переслала это «матери». Она:
Я этого ожидала от тебя. Очень жаль. До свидания.
Наверное, она что-то потом писала ещё. Но я её уже заблокировала. А вечером сходила за пальто и ботинками, которые принесла для работы буквально накануне.
Я всё спланировала: списалась с охранником, договорилась, дождалась, когда закончится рабочий день, чтобы ни с кем не столкнуться. Я теперь сама себе удивляюсь: откуда в тот момент в моей голове взялось столько холодного расчёта и осознанности. Наверное, так было потому, что побег зрел в душе уже очень давно, просто я старалась об этом не думать, не верить своим мыслям, как меня учили все эти годы...
…В этом было что‑то загадочно‑романтичное: заснеженная дорога к храму. Я иду туда за своими вещами, под покровом позднего вечера, в свете фонарей… И это — самое настоящее бегство.
И потом написала бывшей начальнице:
Здравствуйте! Я сегодня /дата/ зашла в прачечную в сопровождении охранника /ФИО/, чтобы забрать свои личные вещи. После этого передала ключи от помещения охраннику. Прилагаю фото ключей, зафиксированное охранником. Хочу поблагодарить за доверие и возможность служить на приходе. За десять лет общения я получила много ценного опыта и искренне благодарна за поддержку. Сейчас мне важно направить остатки своих сил в другое русло и сосредоточиться на иных делах, поэтому я завершила своё участие в работе ризницы. Желаю вам сил и помощи Божией в дальнейших трудах. С уважением. До свидания.
Вот так. Без имени и эмоций. С приложением фото ключей.
И снова её заблокировала. Уже навсегда. И не только её — всех. Потому что решила: я ухожу, совсем.
Это было сложное решение. Двенадцать лет на приходе — это целая жизнь… Из них десять — под началом и покровительством этой женщины. И я дважды уже пыталась уходить оттуда, но возвращалась. И на приход, и в прачечную.
Да, она и правда мне помогала. Даже когда я её об этом не просила, и там, где это было не очень нужно... Она давала мне море советов. И только теперь я могу сказать: лучше бы их не было. Когда я в третий раз пыталась выбраться из того болота, она мне написала (цитирую дословно:
«Ни при каких обстоятельствах не смей уходить с прихода, это будет твое падение, после которого тебе потом будет трудно подняться. Это искушения попущены Господом! Слава Богу за всё!!! По делам моим приемлю! Помяни мя, Господи, во Царствии Твоём!»
О, сколько было сказано ей о воле Божией. О терпении, смирении и так далее, как положено православной христианке. И о том, как я всё понимаю неправильно. И живу, и молюсь. За что ни возьмись — всё не так. И если мне кто-то из сотрудников ни с того ни с сего нахамил, и мне от этого плохо, то «это у тебя нерешённый вопрос к себе». И я копалась в себе, винила во всём себя, раз за разом. И дальше в таком же духе. День за днём, десять лет…
При этом она часто включала ту же шарманку, что и мой друг-исихаст — дескать, это она не от себя, это Бог... Видимо, это их «Школа»….
Мне всё это казалось бредом. Но капля по капле камень точит — и эта постоянная обработка сделала своё дело. Я и правда уже не верила ни в себя, ни себе. Я чувствовала себя маленькой и беспомощной, жалкой и больше нигде никому ненужной — кроме как вот здесь, в прачечной. И это тёплое молоко сварило бы меня постепенно заживо, если бы не тот внезапный скандал...
«Мы семья», — трубилось там на каждом углу. И я под конец уже почти так и видела: вот мои братики (братство и сотрудники‑мужчины), и «здесь мой дом» (на территории храма) — хоть там порой и жалили в спину, особенно «сестры» — тот ещё серпентарий…
Но я старалась не осуждать, всех любить и быть как солнце — как и подобает настоящей христианке. А все нестроения считать искушениями — и верить, что «претерпевший до конца спасётся».
Может, именно до логического конца я и дотерпела. Потому что всё случилось будто само собой. Будто и не было других вариантов. Я теперь даже не помню, было ли мне тогда больно. Лихо — да. Но это как полёт…
Слава Богу за всё!