Я, Виталий Николаевич, недавно встретил свою шестьдесят третью весну. Дата, конечно, солидная, хотя в зеркале я до сих пор ищу того кудрявого Виталика в вельветовых брюках, которого мама так любила водить в детский сад номер сорок два на улице Лизюкова в нашем старом Воронеже. Сижу сейчас на балконе, курю крепкий «Космос» в пожелтевшей от времени руке, смотрю, как по свинцовой глади Волги тянутся последние осенние баржи, и чувствую, как в груди шевелится какая-то тяжелая, липкая тоска. В таком возрасте суета уходит, пелена спадает с глаз, и ты начинаешь видеть анатомию своей жизни такой, какая она есть — без красивых сказок про сыновний долг и святость материнской любви. То, что я вижу, пугает меня до звона в ушах. Моя жизнь похожа на пустыню, в которой цвёл лишь один, невероятно красивый и ядовитый цветок. Этот цветок — любовь моей матери, Анны Петровны.
Нас с детства учат, что материнская любовь — это святыня. Что она бескорыстна, всепрощающа и является высшим благом. Я тоже в это верил. До пятидесяти лет верил. До того самого дня, когда мамы не стало, и я остался один в нашей трехкомнатной квартире на проспекте Революции, заставленной её любимыми хрустальными вазами и тяжелыми югославскими стенками. В этой оглушающей тишине я вдруг понял, что Анна Петровна не просто любила меня. Она мной владела. Она создала вокруг меня невидимый, герметичный купол, который я принимал за заботу, а на деле это была моя психологическая тюрьма. Я был её проектом, её смыслом жизни, её личным, ручным существом, лишенным собственной воли.
Давайте отмотаем время далеко назад. Тысяча девятьсот семидесятый год, я — пятилетний Виталик. У всех пацанов во дворе — коленки в зеленке, они лазают по гаражам, дерутся, играют в «казаки-разбойники». Меня же мама выводит гулять за ручку. На мне — отглаженная матроска, белые носочки. «Виталик, не бегай — вспотеешь», «Виталик, не трогай песок — там микробы», «Виталик, отойди от Сережки — у него насморк, он тебя заразит». Она отсекала от меня мир, который казался ей опасным, и единственным безопасным местом была её тень. Я привыкал к мысли, что мир жесток, а мама — единственный защитник. Это и была закладка фундамента, первая, самая надежная кнопка управления в моей голове. Меня приучали чувствовать слабость и вину за любое проявление самостоятельности.
Потом была средняя школа номер пятнадцать. Там эта система дрессировки расцвела пышным цветом. Девочкам прощали всё, а нас, пацанов, держали в ежовых рукавицах. Анна Петровна была на связи со всеми учителями. Она знала о каждом моем шаге. Я не мог пойти в кино после уроков, не мог записаться в секцию самбо, о которой бредил. «Какое самбо, сынок? У тебя хрупкие кости, ты себе что-нибудь сломаешь. Тебе нужно заниматься музыкой, у тебя такие пальчики красивые», — говорила она, помешивая чай серебряной ложечкой. И я шел в музыкальную школу, ненавидел скрипку, но не мог ослушаться маму, потому что её грустные глаза были страшнее любого наказания. Нас с детства приучали к мысли, что мы — бесплатная рабочая сила, чье главное предназначение — обслуживать и обеспечивать комфорт мамы. К моменту выпуска я был идеально запрограммированным биороботом, который искренне верил, что обязан положить свою жизнь к маминым ногам, чтобы заслужить звание «хорошего мальчика».
После школы я хотел поступить в Воронежский политех, на факультет автоматики. Но Анна Петровна решила иначе. «Сынок, там такие сомнительные ребята учатся. И это так тяжело. Поступай в медицинский. Врачи всегда нужны, ты будешь в белом халате, интеллигентная профессия. И мне будет спокойнее». И я снова прогнулся. Я отучился шесть лет на стоматолога, ненавидел этот запах лекарств и вечный страх пациентов, но я делал это ради неё. За каждое мое «достижение» она выдавала мне порцию одобрения, как дрессированной собаке косточку. Я жил в её ритме, дышал её воздухом. Моя молодость проходила в библиотеках и у её ног, когда мы вечерами смотрели «Клуб путешественников» по телевизору «Рубин», который я купил на свои первые заработанные деньги.
Первый серьезный сбой в её программе произошел, когда мне было двадцать восемь. Я влюбился. Настоящая, сумасшедшая любовь. Её звали Лена. Она работала медсестрой в нашей поликлинике. Смешливая, с копной рыжих волос, пахла какими-то сладкими рижскими духами. Я привел её домой, чтобы познакомить с мамой. Анна Петровна встретила её холодно. Она весь вечер сканировала Лену ледяным взглядом, задавала неудобные вопросы и поджимала губы. Когда Лена ушла, началось самое страшное. Это была мастерская манипуляция. Она не кричала. Она начала плакать. Тихо, беззвучно, сжимая в руке платочек. «Виталик, как ты мог? — говорила она сквозь слезы. — Она же тебе не пара. Посмотри на неё — простушка, без образования, из сомнительной семьи. Она же будет тобой помыкать, как этот твой друг Серега по кличке Карась, который вечно тебя втягивал в неприятности. Ты у меня такой тонкий, интеллигентный мальчик. Неужели я для этого тебя растила, отказывая себе во всём? У меня из-за этого твоего поведения сердце прихватило».
Внутри меня безотказно срабатывала та самая кнопка из прошлого. Я чувствовал себя неполноценным, виноватым негодяем, который причиняет страдание единственному человеку, который его «по-настоящему любит». Это психологическое давление было невыносимым для парня, которого с детства учили, что женщина не должна грустить по его вине. Я снова сломался. Я позвонил Сереге Карасеву, сгорая от стыда извинялся, сдавал билеты на утреннюю электричку до Ростова, куда мы с Леной планировали поехать на выходные. И в итоге я остался дома клеить обои в маминой спальне. А Лену я больше не видел. Мое подорванное здоровье, сорванная спина от таскания баулов на рынке, мои вымотанные нервы — всё это в расчет абсолютно не бралось. Я был выдрессирован идеально.
Суды, унизительные процедуры, презрительные взгляды чиновниц в опеке — я прошел через весь этот государственный конвейер, где мужчина считается виноватым и должным просто по факту своего рождения. Наша семейная правовая система — это логическое, чудовищное продолжение того самого детского сада сорок два. Только теперь тебя наказывает и ставит в угол не воспитательница Зинаида Марковна, а бездушная государственная машина, которая всегда стоит на стороне женщины. Тебя приручают с детства чувством долга, тебя держат в постоянном повиновении липким чувством вины, а когда ты ломаешься, когда твой ресурс иссякает — тебя просто выбрасывают на обочину жизни, оставляя без жилья и права видеть собственных детей.
Сейчас мне шестьдесят три. Я выжил, построил своими руками этот теплый домик, купил подержанную зеленую Ниву, чтобы ездить за грибами в лес. У меня есть мой пес Буран, удочки в сарае и полное, абсолютное внутреннее спокойствие. Я больше никому ничего не должен. Я смотрю на современных молодых парней, которые рвут жилы на трех работах, чтобы купить своей невесте последнюю модель телефона, которые боятся сказать слово поперек, чтобы не обидеть свою спутницу, и мне хочется кричать. Мужики, проснитесь! Вас методично дрессируют. Вас нагло используют. Прекратите пытаться заслужить похвалу и любовь хорошим, послушным поведением. Отношения нельзя купить постоянными уступками и потерянным мужским достоинством. Любая женщина ценит только того мужчину, который уважает себя сам. Того, кто имеет свой стержень и может сказать твердое «нет». Того, чья собственная жизнь, физическое здоровье и личные цели важнее любых капризов. Перестаньте быть удобными, пластилиновыми мальчиками для битья. Цените себя, свое личное время, свой тяжелый труд. Это ваш единственный невосполнимый ресурс в этой жизни. Будьте сильными, будьте прагматичными и, самое главное, будьте свободными в своих мыслях.