Эпоха татаро-монгольского владычества над русскими землями, с её кровавым разорением городов и безжалостным грабежом населения, осталась в глубине веков. Однако и сегодня отдельные исследователи с особым, почти болезненным рвением живописуют те события, погружаясь в пучину давно отшумевших бурь.
Подлинная же сложность кроется в почти полном отсутствии достоверных письменных свидетельств той поры. Летописные своды, как известно, неоднократно переписывались и составлялись много позднее описываемых в них трагедий, обрастая слоями политических расчётов и позднейших интерпретаций.
Следовательно, восстановить живую, немеркнущую картину прошлого ныне крайне затруднительно. Остаётся лишь сопоставлять разрозненные факты, подобно археологу, собирающему черепки, и выдвигать предположения, балансируя на зыбкой грани между знанием и догадкой.
Таково необходимое предисловие. Без этого горького осознания утраты нельзя вести и речь о судьбах русских княгинь, силой судьбы ввергнутых в ордынский плен.
Существует мнение, будто сам Чингисхан провозглашал: высшее наслаждение для воина — разрушать вражеские города, захватывать их добро и уводить в полон женщин противника, дабы сломить саму душу покорённого народа.
Историк Александр Бахтин в своих трудах о монгольском плене убеждён, что так всё и происходило. Он указывает, что многие князья, ханы и иные правители, стремясь купить милость или отсрочить гибель, добровольно отдавали Чингисхану своих знатных дочерей.
Вот лишь некоторые, ставшие хрестоматийными, случаи:
Вождь народа хашин Бурхан преподнёс Чингису свою дочь Чахан.
Великому завоевателю досталась и принцесса Ци го-гу Ичжу — дочь императора Вэйшао-вана.
Что же ожидало этих женщин в ставке повелителя степей? Можно предположить, что со временем у Чингисхана скопилась целая толпа знатных пленниц — живых трофеев, дочерей поверженных князей и ханов.
Относительно их дальнейшей участи мнения специалистов расходятся, рисуя контрастные картины.
Часть исследователей полагает, что все аристократки попадали в обширный гарем правителя, становясь его личными наложницами. Именно наложницами, а не жёнами, ибо утверждается, что законная супруга у Чингиса была лишь одна. Впрочем, и этот вопрос остаётся под покровом споров: существует и альтернативная гипотеза о распространённости многожёнства у татаро-монголов в ту эпоху.
Согласно другой версии, некоторые из женщин знатного происхождения могли быть выданы замуж за монгольскую аристократию, скрепляя новые союзы.
Но есть и точка зрения, лишённая всякого романтического флёра. Согласно ей, с пленницами Чингисхан не церемонился. Кто-то действительно попадал в гарем, другие же могли стать добычей простых воинов. Солдаты, якобы, возили женщин с собой в походах, открыто пользуясь ими. Логика здесь чудовищно проста: унижение женщины — представительницы враждебного народа — считалось одним из высших триумфов для завоевателя.
Выдвигается также версия, что многих пленниц, как товар, продавали в рабство в дальние страны, вплоть до государств Северной Африки.
Как было на самом деле, сказать невозможно. Однако ряд историков настаивает, что русские княгини зачастую предпочитали горькую, но чистую смерть — неволе у татар. И это красноречивее любых теорий.
Несколько сюжетов, на которых зиждется это утверждение, стали частью национальной памяти:
Когда рязанский князь Фёдор Юрьевич был вызван к хану Батыю и тот потребовал привести русских красавиц для утех своей орды, князь в ответ лишь горько рассмеялся. «Не бывать такому, — заявил он. — Негоже христианам отдавать своих жён и сестёр на потеху поганым». Его убили на месте. Позже Батый разорил Рязань. Супруга князя, Евпраксия, увидев вражеское воинство у стен города, с высокого терема, держа на руках малолетнего сына, шагнула в пустоту — предпочтя небеса земному аду.
При осаде Киева знатные горожанки, спасая честь, укрылись в соборе Святой Софии и погибли под обрушившимися сводами, но не сдались на поругание.
Летописи же скупо сообщают, что жена князя Юрия Всеволодовича, Агафья, погибла в огне в Успенском соборе во время штурма Владимира. Хотя и здесь есть иная версия: будто Батый захватил княгиню, и она умерла уже в неволе, затерявшись в чуждом ей мире.
Таким образом, русские княгини, как и простые женщины, понимали всей душой, что в татарском плену их не ждёт ничего, кроме муки и бесчестья, а потому часто выбирали смерть — последний свободный выбор, доступный побеждённым.
Любопытен контраст: русские князья, в отличие от них, порой сами брали в жёны знатных татарок, укрепляя политические связи. Согласно летописным данным, Юрий Данилович был женат на дочери хана Узбека, а Фёдор Чёрмный — на дочери Менгри-Тимура.
Однако, вопреки трагической участи многих, судьба некоторых знатных русских женщин в ордынском плену могла быть иной, завуалированной и менее однозначной. Отдельные косвенные указания в источниках позволяют предположить, что в рамках сложной системы дипломатических и вассальных отношений княжеские дочери или сестры могли передаваться в Орду не как простая добыча, а как вещественный знак покорности и живые заложницы для обеспечения лояльности русских князей. Их статус в таком случае, хоть и оставался пленным, мог быть окутан своеобразным полумраком привилегий — они содержались в относительной чистоте и сытости, становясь разменной монетой в тонкой и жестокой политической игре.
В этом контексте особый интерес вызывает практически неизученный вопрос о судьбе тех русских аристократок, которые не погибли при штурме, не обрели мученический венец, избегая плена, но и не всплывают более на страницах летописей. Можно осторожно допустить, что некоторые из них были уведены в бескрайнюю степь и впоследствии, как ручейки, влились в ордынское общество, заняв положение, смутно отличное от рабского. Брак, пусть и наложнический, с представителем степной знати открывал для их детей призрачные перспективы, а сами они, будучи тихими носительницами иного культурного кода, могли неуловимо, как тень, влиять на своё окружение.
Сравнение с отлаженной практикой других завоевателей, например, османов с их системой девширме и иерархичным султанским гаремом, лишь отчасти применимо к Золотой Орде. Монгольская империя и её улусы не создали столь же формализованной машины ассимиляции элит через женщин. Отношение к пленницам в степной традиции было жёстче, прагматичнее и менее институализированным, что делало судьбу каждой из них в высшей степени зависимой от случайной воли конкретного хана или мурзы — от мимолётной прихоти, вспышки гнева или милосердия.
Таким образом, картина выходит мозаичной и призрачной. С одной стороны — ясный, как колокольный звон, летописный идеал жертвенной смерти, воплощённый в образах княгини Евпраксии Рязанской или жительниц киевской Софии. С другой — серая, неотражённая в пергаментах реальность, где исход мог определяться слепым случаем, холодным политическим расчётом или простой удачей. Именно эта всепоглощающая неопределённость, проистекающая из скудости достоверных свидетельств, и превращает историю русских женщин в ордынском плену в одно из самых глубоко спрятанных, невысказанных и тяжёлых наследий той эпохи — в тихую, незаживающую рану национальной памяти.
Еще много интересных статей на канале в МАХ Загадки истории