— Вера, ты меня слышишь? Отец твой в больнице, ключицу сломал, лежит. Без него квартира пустая, приедешь?
Голос соседки Клавдии — хриплый, всегда такой, будто она только что от костра, — ударил в ухо в семь утра. Вера стояла в прихожей в одном носке и соображала.
— Клавдия Семёновна, я как раз сегодня... у меня первый день на новом месте...
— Ну дак и что? У него перелом!
Вера посмотрела на три баула с колготками и нижним бельём, выставленные к двери. Ещё вчера вечером она перебирала их, считала — выходило, что за первый месяц на новой точке она отобьёт долг перед Тамаркой и ещё немного отложит. Первый день всегда самый важный — это она уже поняла за те несколько месяцев, что крутилась на рынке. Первый день задаёт ритм.
— Артём! — крикнула она в глубь квартиры. — Одевайся, мы опаздываем!
— Уже! — донеслось оттуда недовольное.
Ему было восемь. Самостоятельный не по годам — приходилось быть, иначе никак. После развода с Игорем Вера подняла сына одна, вернее, почти одна: Игорь забирал мальчика на выходные, но деньгами помогал от случая к случаю — то давал, то нет, смотря по настроению.
— Я перезвоню вам с работы, — сказала Вера Клавдии и положила трубку раньше, чем та успела возразить.
Всю дорогу до рынка она думала об отце. Пётр Семёнович жил один в Самаре — давно, лет пятнадцать уже. После того как родители разошлись, он остался там, Вера уехала с матерью в Подмосковье. Виделись редко, перезванивались ещё реже. И всё-таки это был отец.
На рынке она взяла своё место у самого входа — хорошее место, бойкое. К десяти утра уже продала четыре пары колготок и два бюстгальтера. Деньги шли. Но Клавдия не выходила из головы.
В обед Вера позвонила отцу в палату — добилась через справочную больницы. Голос у него оказался тихий, виноватый.
— Да ты не езди, дочь. Справлюсь.
— Кто тебе еду принесёт?
— Соседи... Клавдия вот...
— Клавдия сама еле ходит.
Молчание.
— Па, я приеду в субботу. Возьму Артёма, погостим немного.
Отец не ответил сразу. Потом сказал — так, что у Веры что-то сдвинулось в груди:
— Приезжай.
***
Самара встретила их октябрьским холодом и запахом дыма из труб. Квартира отца была на третьем этаже хрущёвки — маленькая, чистая, пахнущая лекарствами и старым деревом. Открыл им сосед с первого этажа, Борис, — коренастый, немногословный мужик лет пятидесяти с небольшим.
— Пётр Семёнович попросил ключ оставить, — сказал он и тут же исчез.
Отец лежал в больнице ещё неделю. Вера устроилась на его диване, Артём получил раскладушку. По утрам она ходила в больницу, по вечерам разбирала отцовский холодильник и готовила впрок — что-то простое, что он сможет разогреть сам, когда вернётся.
Борис появился на третий день. Постучал, принёс банку солёных огурцов.
— Сам солил, — объяснил он, как будто это требовало объяснения.
— Спасибо. Проходите.
Он прошёл, огляделся.
— Давно у отца не были?
— Давно.
— Он хороший человек. Тихий.
Вера поставила чайник. Борис сел к столу — не как хозяин, но и без лишней скованности. Просто сел, потому что было куда сесть.
— Вы здесь работаете? — спросила Вера, ставя перед ним кружку.
— Механик на заводе. Вернее, бывший. Завод встал в прошлом году. Сейчас — где придётся.
— О-о-о... — сказала Вера — эта привычка у неё была с юности, заполнять паузы таким вот тягучим удивлением.
Борис посмотрел на неё внимательно.
— Вы что, всегда так отвечаете?
— Как?
— Вот так. «О-о-о».
Вера засмеялась — неожиданно для самой себя.
— Привычка дурацкая. Мама говорила, что я ею всех раздражаю.
— Нет, — сказал Борис коротко, — не раздражает.
Он не был разговорчивым. Это выяснилось быстро. В отличие от некоторых мужчин, которых Вера встречала после развода — тех, что сразу заваливали женщину биографией, анекдотами и рассуждениями о смысле жизни, — Борис говорил только тогда, когда было что сказать. Это её успокаивало.
Отца выписали в четверг. Борис помог довести его от машины до квартиры — молча, держа за локоть, без лишних слов.
В пятницу Вера с Артёмом должны были ехать обратно.
— Мам, — сказал Артём вечером, — а этот дядя Борис к нам ещё придёт?
— Не знаю. А тебе зачем?
— Он обещал показать, как шестерёнки работают. У него дома есть настоящий редуктор.
— Что такое редуктор?
Артём пожал плечами — не знает, но уже хочет видеть.
Борис зашёл утром, попрощаться. Постоял в дверях, пожал руку Артёму — серьёзно, как взрослому.
— Телефон оставите? — спросил он у Веры. Без нажима. Просто спросил.
Вера написала номер на листке от тетради. Он сложил его и убрал в нагрудный карман.
***
Он позвонил через две недели. Коротко: как отец, как добрались, как дела.
Вера потом думала: может, звонил раньше и не дозвонился. Или не звонил, а просто нашёл момент. Это было неважно.
Они стали говорить по телефону — редко, без расписания. Иногда раз в неделю, иногда раз в десять дней. Он не засыпал её вопросами. Она не торопила события.
Весной Борис приехал в Подмосковье. Артём вытащил его во двор гонять мяч — Борис играл неуклюже, но честно, не делал вид, что умеет. Потом они сидели на кухне, Вера жарила картошку, и было странно тихо и хорошо.
— Я думаю переехать, — сказал Борис. — Здесь работы больше.
— О-о-о, — сказала Вера.
— Опять, — заметил он без улыбки, но глаза — иначе.
***
Через год у них была общая квартира — снятая, потому что своей не было ни у кого. Вера к тому времени держала уже две торговые точки. Борис нашёл работу в автосервисе — сначала мастером, потом взял в аренду бокс и открыл своё дело. Небольшое, но своё.
Артём рос. С Борисом у него сложилось не сразу — мальчик поначалу сторонился, потом привык, потом — незаметно — начал сам искать разговора.
Дочь родилась, когда Вере было тридцать девять. Борис назвал её Светкой — не спросив, просто сказал: «Светлана. Хорошо?» Вера согласилась.
Расписались они только когда Светке было три года. Никакой свадьбы не устраивали — пришли в загс вдвоём, расписались, зашли в кафе на обед.
— И всё? — спросил потом Артём, узнав.
— И всё, — подтвердила Вера.
***
Рынок изменился. Это произошло постепенно, незаметно, а потом вдруг стало очевидным: торговые центры забрали покупателей, молодёжь перешла в интернет, привычная клиентура — женщины за пятьдесят — ещё держалась, но их становилось меньше.
Вера держала одну точку. Не потому что не могла закрыть — могла, денег хватало. Просто не могла уйти. Двадцать с лишним лет — это не работа, это уже что-то другое. Привычка. Или упрямство.
Борис не настаивал. Светка ходила в институт, Артём давно жил отдельно — женился, развёлся, снова женился.
Артёму было тридцать восемь, когда он в очередной раз позвонил:
— Ма, слушай, мы тут с Ленкой нашли квартиру. Не хватает немного.
— Сколько?
— Ну... шестьсот.
— Тысяч?
— Ну да.
Вера посидела с трубкой молча. За окном шёл дождь. На кухне что-то кипело — Борис варил суп.
— Артём, это третий раз за пять лет.
— Мам, ну обстоятельства...
— Первый раз — ремонт. Второй — машина. Теперь квартира.
— Ну так это же квартира! Это другое.
— Нет, — сказала Вера.
Тишина в трубке.
— Что — нет?
— Нет, не дам.
Она слышала, как он дышит. Потом:
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— И что мне теперь делать?
— Взять ипотеку. Или накопить. Или снимать ещё.
— Мам...
— Артём, я тебя люблю. Но больше не дам. Это моё последнее слово.
Она положила трубку. Борис появился в дверях с половником.
— Слышал?
— Слышал.
— Ругаешь меня?
Борис подумал.
— Нет. Давно надо было.
Вера кивнула и пошла к окну. Дождь не прекращался. Она смотрела на мокрый двор и думала не об Артёме. Думала о том, что ей шестьдесят три года, что рынок завтра снова открывается в восемь утра, и что Светка вчера позвонила — просто так, без просьб, просто поболтать.
Этого, наверное, достаточно.
Или почти достаточно.
Борис позвал её к столу. Вера отошла от окна.
— Иду.