Глава 8. Спрятанная папка
Белозёрова закрыла дверь кабинета сама. Не резко, без демонстративности, но достаточно ясно, чтобы все поняли: разговор сейчас будет не служебный и не короткий. На секунду Вере даже показалось, что меняется сам воздух - из школьного, наполненного звонками, беготнёй и чужими голосами, он становится кабинетным, плотным, почти архивным. Как будто всё живое отодвинули за стену, а здесь оставили только взрослых и то, что взрослые когда-то решили не договаривать.
Директор обвела взглядом собравшихся и остановилась на Артёме Лисине.
- Он здесь зачем? - спросила она.
- Потому что он связан с анонимным каналом, - ответила Алина. - И потому что на фоне разговора про старую историю у него было слишком говорящее лицо.
- Это не юридическая формулировка, - сухо заметила Белозёрова.
- Зато честная, - сказала Марина Мартынова.
Белозёрова перевела на неё взгляд и чуть заметно прищурилась, узнавая.
- Марина Викторовна? - спросила она. - Давно не виделись.
- Слава богу, - отозвалась та.
Никакой видимой враждебности между ними не было, но Вера сразу почувствовала: у этих двух женщин своя память друг о друге. Не дружеская и не прямолинейно конфликтная - служебная, осторожная, с осадком. Та память, которая не забывает интонации и последовательность поступков даже спустя годы.
- Хорошо, - сказала Белозёрова. - Тогда давайте коротко и без многозначительных пауз. Кто и что именно хочет от меня сейчас?
- Ключ от старой библиотечной комнаты, - ответил Корнеев.
Он сказал это спокойно, будто просил не ключ, а журнал за восьмой класс. Но в кабинете всё равно стало тише.
Белозёрова посмотрела на него дольше, чем на остальных.
- Откуда вы знаете про комнату? - спросила она.
- Из сообщения, - сказала Вера и протянула телефон.
Белозёрова прочитала текст, почти не изменившись в лице. Только пальцы чуть сильнее сжали край телефона, когда она возвращала его обратно.
- Понятно, - произнесла она.
- Прекрасно, - сказала Алина. - Нам вот не очень.
Директор села за стол, сложила руки и на секунду прикрыла глаза. Это не было жестом растерянности. Скорее жестом человека, который быстро выбирает, какую версию правды сейчас можно открыть без немедленного обвала остальных.
- Комната наверху действительно есть, - сказала она. - Раньше там была библиотека старших классов. Потом сделали ремонт, фонд сократили, часть книг вывезли, часть методичек и старых папок закрыли там. Ключ - у меня.
- И вы знали, что там есть что-то важное? - спросила Вера.
- Я знала, что там лежат старые архивные материалы, к которым никто годами не обращается.
- Это не ответ.
- Это единственный честный ответ, который у меня есть в таком виде.
Марина Мартынова скрестила руки на груди.
- Елена Павловна, давайте сразу: если вы сейчас начнёте говорить так, будто всё это обычная бумажная путаница, я очень быстро перестану быть вежливой.
Белозёрова посмотрела на неё устало, но без страха.
- Я была бы вам признательна за вежливость, но понимаю, что это уже не главный ресурс дня.
Артём стоял у стены, напряжённый до неподвижности. Классная руководительница десять раз пожалела, что вообще оказалась в этой комнате, это читалось у неё на лице почти трогательно. Алина нервно крутила в пальцах ручку. Корнеев молчал, и от его молчания Вере почему-то было беспокойнее всего. Он выглядел человеком, который уже заранее знает: за дверью не будет ничего окончательного, только ещё один тяжёлый слой.
- Хорошо, - сказала Вера. - Тогда откройте.
Белозёрова кивнула. Без драматической задержки, без последней попытки отбиться.
- Открою. Но с одним условием: Артём остаётся здесь.
Мальчик дёрнулся.
- Почему это?
- Потому что ты ученик. Потому что это не экскурсия. Потому что и так уже слишком много лишних людей влезло туда, куда не следовало.
- А если я не хочу здесь оставаться?
- Тогда я вызываю твою мать прямо сейчас и дальше разговор у тебя идёт уже не с нами.
Он сжал губы, но промолчал.
- Я останусь с ним, - сказала классная торопливо, будто хваталась за любую понятную функцию. - И… наверное, Наталью Сергеевну лучше позвать?
- Позовите, - согласилась Белозёрова.
Через несколько минут они поднимались на третий этаж вчетвером: Вера, Корнеев, Алина, Марина Мартынова и Белозёрова впереди с тяжелой связкой ключей. Наталья Сергеевна осталась внизу с классной и Артёмом. Это было разумно. И всё равно Вера ловила себя на ощущении нелепости происходящего. В любой другой день такой подъём выглядел бы почти комично: директор, историк, психолог, соцпед и мать ученицы идут вскрывать старую библиотечную комнату, будто это не школа в Ростове-на-Дону, а плохой детективный сериал. Но внутри не было ни капли комизма.
На третьем этаже к вечеру всегда становилось особенно тихо. Библиотека уже закрыта, кабинеты пустеют раньше, чем на втором, окна длинного коридора смотрят во двор, где свет начинает ложиться косо и тускло. Здесь даже шаги звучали по-другому - не школьно, а как в здании, которое после людей постепенно возвращается к собственной старой памяти.
Дверь в старую комнату находилась за библиотекой, чуть в стороне, и если не знать, что она там есть, её легко было принять за служебную. Обычная крашеная поверхность, таблички нет, ручка старая, краска у замка чуть стёрта.
Белозёрова вставила ключ не с первой попытки.
- Давненько не открывали? - спросила Алина.
- Года два точно, - ответила директор.
- Очень успокаивает.
Замок щёлкнул туго, как будто тоже сопротивлялся необходимости проснуться. Дверь открылась тяжело, внутрь пахнуло застоявшейся бумагой, пылью и чем-то ещё - старым лаком, сыростью дерева, тем особенным запахом забытых школьных помещений, где давно никого не было, но всё по-прежнему хранит след человеческих рук.
Комната оказалась небольшой, почти квадратной. По двум стенам - стеллажи с книгами и папками. У окна - два старых шкафа с глухими дверцами. В углу - стопка списанных парт. На подоконнике - выцветший фикус, давно уже не живой, но оставленный в горшке как напоминание о времени, когда здесь ещё пытались поддерживать видимость жизни.
Вера вошла внутрь и сразу ощутила что-то странное, совсем не мистическое. Не страх. Скорее ту физическую настороженность, с которой человек входит в пространство, где давно никто не дышал, а теперь внезапно нужно искать следы.
- Какой именно шкаф? - спросила Марина.
- В сообщении этого не было, - сказала Вера.
- Значит, будем проверять оба, - отозвался Корнеев.
Они разошлись по комнате. Алина сразу подошла к стеллажам, провела пальцем по корешкам старых методичек и тихо чихнула.
- Великолепно. Если тут и есть тайна, она уже успела обрасти плесенью.
Белозёрова открыла первый шкаф. Там действительно лежали книги - старые издания, разрозненные журналы, стопка программ по литературе и обществознанию, ещё советские папки с надписью “Списать”. Ничего похожего на специально спрятанное.
Второй шкаф стоял ближе к окну и выглядел менее заброшенным. Не новым, конечно. Но у его дверец пыль легла иначе, как будто их всё-таки открывали хоть раз за последние месяцы.
- Видите? - негромко сказал Корнеев, касаясь пальцем боковой поверхности. - Здесь следы.
Вера подошла ближе. Действительно - тонкая полоска, где пыли было меньше. Словно дверцу недавно приоткрывали.
Белозёрова вставила ключ. Этот замок поддался легче.
Внутри, вопреки ожиданию, не оказалось ни коробки с компроматом, ни аккуратно перевязанной папки с надписью “не открывать”. Просто на верхней полке лежали несколько архивных папок, картонный фотоальбом, пачка старых журналов регистрации и металлическая коробка от советского печенья.
- Очень надеюсь, что там не чьи-то нитки и пуговицы, - пробормотала Алина.
Корнеев снял коробку первым. Она оказалась не заперта. Внутри лежали ключи от каких-то старых кабинетов, мелочь, канцелярские кнопки и свернутый вчетверо лист бумаги.
Вера развернула его.
Это была опись библиотечного фонда двухлетней давности. Бессмысленно.
- Дальше, - сказала Марина.
На второй полке нашёлся альбом. В нём были фотографии школьных мероприятий - концерты, линейки, выпускные, учителя у стендов, директор на сцене с микрофоном, дети с шарами. Вера листала быстро, пока на одном развороте не остановилась.
Фотография двора. Та самая часть за спортзалом. Несколько учеников вдали, лица почти неразличимы. Но кадр был сделан профессиональнее того снимка, который она нашла в столе. И ракурс - шире.
- Сюда, - сказала она.
Все подошли ближе.
На фото у стены хозпостройки стояли те же трое. Девушка в светлой блузке. Парень в чёрной рубашке. И ещё один силуэт сбоку. Но теперь по композиции было видно чуть больше: слева, почти у края кадра, находилась ещё одна фигура, будто человек только что вошёл в сцену. Лицо размыто, но видно движение.
- Чёрт, - очень тихо сказала Алина.
- Это тот же момент? - спросила Марина.
- Похоже, да, - ответила Вера.
- Можно увеличить потом, - сказал Корнеев. - Если аккуратно отсканировать.
- Это уже что-то, - заметила Алина. - Но это всё ещё не объясняет, почему кто-то вывел нас именно сюда.
Белозёрова молчала. Она смотрела на фото так, будто давно надеялась никогда больше его не видеть.
- Вы знали, что оно здесь? - спросила Вера.
Директор очень медленно ответила:
- Нет. Но догадывалась, что часть старых материалов могли просто сгрузить сюда без разбора.
- Каких материалов? - спросила Марина.
Белозёрова перевела взгляд на нижнюю полку. Там, под журналами, стояла тонкая синяя папка без подписи. Она была засунута глубже остальных, будто её когда-то убрали наспех.
Корнеев достал её и положил на столик у окна.
Внутри оказались копии объяснительных. Несколько листов. Разные почерки. Школьные формы, одинаковые заголовки, стандартные шапки. Имена шли подряд: Морозова, Гусева, ещё один мальчик из параллельного класса, фамилия смутно знакомая Вере, потом - лист без имени, только с датой и подписью, которую было трудно разобрать.
- Это уже интереснее, - сказала Алина, хотя голос у неё стал тише.
Вера взяла первую объяснительную - Лены. То же самое, что та показывала на набережной. Почти слово в слово. Внизу - та же приписка про беседу Корнеева.
Дальше - Таня Гусева.
Почерк у неё был размашистый, уверенный, с красивыми петлями, которые Вера узнала мгновенно. Текст выглядел удивительно гладко, почти не подростково.
“На большой перемене находилась на территории школьного двора, общалась с одноклассниками. Слухи о конфликте между учащимися считаю преувеличенными. Ученика Сафронова О. видела после окончания перемены, после чего он покинул территорию школы самостоятельно.”
- Слишком гладко, - сказал Корнеев, почти повторяя то, что уже говорил о Тане.
- Это не её обычная манера, - сказала Вера. - Она так не писала.
- Ты помнишь? - спросила Алина.
- Очень хорошо. Она вообще не любила официальные тексты. У неё в тетрадях всё было живее, нервнее. А тут как будто надиктовано.
Марина взяла лист у неё из рук и быстро пробежала глазами.
- И фраза “считаю преувеличенными” для школьницы звучит подозрительно взрослой, - заметила она.
- Потому что, скорее всего, ей и дали эту формулировку, - сказал Корнеев.
Следующий лист принадлежал мальчику из параллели - Егору Сурину. Вера смутно вспомнила рыжего тихого подростка, который занимался баскетболом и всё время казался старше своих лет, хотя, возможно, это была просто школьная привычка молчать. Он писал, что “ничего не видел”, “находился у стадиона”, “после звонка прошёл в класс”. Ничего полезного.
А вот безымянный лист заставил всех замолчать.
Шапка была оторвана. Осталась только середина текста и подпись. Неровный, срывистый почерк. Несколько строк:
“…потом Т. сказала, что он только пугает и ничего не сделает. Я ушёл, потому что не хотел влезать. Когда вернулся, их уже не было. Дальше видел только, как Лена бежала к крыльцу…”
- “Т.” - это Таня? - спросила Алина.
- Почти наверняка, - сказал Корнеев.
- И “он” - это Олег? - тихо сказала Вера.
Марина подняла голову.
- “Только пугает” чем?
Никто не ответил.
Эти три слова повисли над столом как самый неприятный кусок из всех найденных. Не потому, что давали ответ. Наоборот. Потому что открывали новую пропасть. Если Таня кому-то говорила, что Олег “только пугает”, значит, было что-то, чем он действительно пытался воздействовать. Информация? Угроза? Скандал? Чужая тайна?
- Подпись можно разобрать? - спросила Белозёрова.
Корнеев наклонился ниже.
- Похоже на “К.” или “Л.”, - сказал он. - Но точно не скажу.
- Может, сканер потом вытянет, - заметила Алина.
Вера листала дальше и внезапно увидела в самой глубине папки ещё один лист, сложенный отдельно. Не объяснительную. Отрывок из какого-то служебного документа. Печать была смазана, верхняя часть отсутствовала, но текст читался.
“…рекомендовано не инициировать расширенную проверку в связи с отсутствием состава дисциплинарного нарушения и с учётом заявления законного представителя учащейся Гусевой Т. В.”
- Законного представителя учащейся, - медленно повторила Марина. - То есть её отец действительно подавал заявление.
- И этим остановили проверку, - сказала Алина. - По девочке, не по Олегу.
- Потому что формально всё тогда перевели в плоскость “эмоциональной реакции ученицы”, - сказал Корнеев. - Не происшествие, не конфликт, а нервный срыв и слухи.
- А Олега просто вывели за скобки, - закончила Вера.
Белозёрова всё это время стояла чуть в стороне. Теперь она подошла ближе, взяла служебный лист и нахмурилась.
- Подпись не нашего директора, - сказала она. - Это районный отдел. Или управление. Часть реквизитов срезана.
- Вы этого не видели раньше? - спросила Марина.
- Если и видела, то не этот лист. Я тогда здесь не работала директором. Была обычным завучем по методической части, и меня к той истории почти не подпускали.
- Но вы что-то знали, - тихо сказала Вера.
Белозёрова посмотрела на неё без защиты.
- Да. Я знала, что всё закончилось слишком быстро. И что несколько документов исчезли из общего хода. А потом, когда меня назначили директором, уже прошло столько лет, что возвращаться к этому казалось и бесполезным, и опасным. Официально история была закрыта. Неофициально - обросла таким количеством слухов, что тронь её, и всё расползётся в стороны.
- Вот только теперь она всё равно расползается, - сказала Алина.
- Да, - согласилась Белозёрова. - Похоже, теперь всё равно.
Вера ещё раз пересмотрела содержимое папки. Кроме объяснительных и служебной выписки, там лежал тонкий конверт без адреса. Пустой на первый взгляд. Но внутри оказалась полоска фотобумаги - словно отрезанный край снимка. На ней виднелась только часть чьей-то руки и темный рукав пиджака.
- Что это? - спросила Алина.
- Возможно, остаток от фотографии, - сказал Корнеев.
- Или кто-то нарочно вырезал часть человека, - заметила Марина.
Эта мысль всем сразу показалась слишком правдоподобной.
- Если на полном снимке был взрослый, это объяснило бы многое, - сказала Вера.
- Или наоборот, - тихо ответил Корнеев. - Сделало бы всё гораздо хуже.
Читайте также:
Они продолжили осмотр комнаты уже медленнее, внимательнее. На нижней полке обнаружились старые журналы выдачи книг, коробка со школьными газетами, несколько кассет с подписями маркером, который почти выцвел. Ничего такого, что мгновенно переворачивало бы картину. Но теперь у них хотя бы была не только память, но и бумага. Не вся правда. Даже не половина. Однако уже не один воздух.
- Всё это нужно сфотографировать и зафиксировать прямо сейчас, - сказала Марина. - По-хорошему, с актом и свидетелями.
- Я составлю служебную записку, - ответила Белозёрова. - И опись того, что найдено.
- Не “по-хорошему”, а обязательно, - отрезала Марина. - Иначе завтра часть листов опять “случайно” уйдёт в небытие.
Белозёрова выдержала её тон.
- Не уйдёт.
- Простите, но у меня нет причин доверять школьным обещаниям в подобных историях.
- У меня тоже, - неожиданно сказала Алина. - Поэтому давайте без взаимных обид и просто сделаем копии всем.
Это было разумно. Они разложили бумаги на столике у окна, начали фотографировать страницы. Свет уже уходил, пришлось включать верхнюю лампу, и от этого комната стала выглядеть ещё более архивной, почти подземной, хотя находилась на третьем этаже. Корнеев аккуратно вынимал листы из папки. Вера снимала крупно даты, подписи, странные формулировки. Алина фиксировала общий вид. Марина записывала порядок находок в блокнот, быстро, почти протокольно. Белозёрова стояла рядом и время от времени уточняла, какой именно шкаф и с какой полки.
В этой совместной, почти рутинной работе было что-то странно успокаивающее. Пока руки заняты, голова меньше проваливается в лишние догадки. Только в какой-то момент Вера поймала себя на том, что всё время возвращается к одной строчке из безымянного листа:
“Т. сказала, что он только пугает и ничего не сделает.”
Она представила Таню - яркую, быструю, уверенную, с привычкой держать ситуацию как театральную сцену. Представила Олега - нервного, злого или испуганного, уже неясно. И поняла, что почти не помнит выражения их лиц в тот день. Только общее напряжение, как перед грозой. И собственную растерянность: она тогда всё время чувствовала, что находится рядом с чем-то чужим и опасным, но не понимала масштаба.
- Ты побледнела, - тихо сказала Алина, заметив её взгляд.
- Нормально.
- Это слово у тебя сегодня особенно неубедительное.
- Я просто пытаюсь собрать.
Алина кивнула и не стала давить.
Когда всё было отснято, Марина закрыла блокнот.
- Дальше у нас два контура, - сказала она. - Один - школьный канал и подростки, которых через него используют. Второй - старая история, которую кто-то снова вытаскивает наружу. Эти контуры явно связаны, но пока не полностью.
- И третий, - добавила Вера. - Кто именно нам всё это подбрасывает. Тот, кто пишет сообщения, явно хочет направить нас, а не просто испугать.
- Или сразу несколько человек, - заметил Корнеев.
Белозёрова посмотрела на него.
- Вы кого-то подозреваете?
- Да.
- Кого?
- Пока не скажу.
Алина вскинула руки.
- Нет, так не пойдёт. Уже не пойдёт. Мы здесь, между прочим, чуть не устроили коллективный взлом архива по наводке анонима, а вы до сих пор играете в осторожного свидетеля.
Корнеев не обиделся. Только устало потер переносицу.
- Я подозреваю не конкретного человека, а тип участия, - сказал он. - Человека из системы. Бывшего или нынешнего. Того, кто знает школьную внутреннюю географию, помнит старую историю и понимает, как управлять вниманием через детей, не светясь напрямую.
- То есть взрослый, - сказала Марина.
- Да.
- И ему зачем? - спросила Вера.
- Либо он хочет наконец вскрыть то, что тогда замяли. Либо он боится, что это вскроется без него, и пытается управлять тем, как именно пойдёт процесс.
- Обнадёживает, - сухо сказала Алина. - У нас, выходит, либо благородный манипулятор, либо трусливый.
- Иногда это один и тот же человек, - ответила Марина.
Эта фраза почему-то слишком точно легла на всё происходящее.
Они уже собирались уходить, когда Вера заметила на внутренней стенке шкафа, ближе к нижнему краю, тонкую царапину. Не случайную. Будто кто-то когда-то водил там ключом или острым металлическим уголком. Она присела и присмотрелась.
Это были не просто царапины.
Три буквы. Почти стёртые.
О. С.
- Сюда, - сказала она.
Все наклонились.
- Может быть, просто совпадение, - сразу произнесла Белозёрова, но без уверенности.
- А может, и нет, - сказала Марина.
- Олег Сафронов? - тихо спросила Алина.
Корнеев провёл пальцем по буквам, не касаясь поверхности.
- Если это его инициалы, значит, он был в этой комнате, - сказал он.
- Или кто-то потом так пометил шкаф, - возразила Белозёрова.
- Зачем? - спросила Вера.
Никто не ответил.
Она смотрела на эти две буквы и вдруг ощутила не вспышку памяти, а нечто более странное - телесное узнавание пространства. Как будто была здесь раньше. Не обязательно в сам этот день. Но когда-то в школе. В старой библиотеке. Среди стеллажей, запаха бумаги и узкого окна.
- Я здесь была, - сказала она тихо.
- Когда? - сразу спросил Корнеев.
- Не помню точно. Но была. В старших классах. Может, перед выпуском. Может, искала что-то для реферата… Не знаю.
Она закрыла глаза, пытаясь поймать нитку.
Старый библиотекарь. Шуршание карточек. Таня смеётся слишком громко для этой комнаты. Потом Олег у окна. И фраза - неясная, обрывочная:
“Если она опять начнёт, я всё покажу.”
Вера резко открыла глаза.
- Что? - спросила Алина.
- Я что-то вспомнила.
Все замолчали.
- Не сцену целиком, - сказала Вера. - Обрывок. Кажется, я была здесь с Таней. Или пришла после неё. И здесь был Олег. Он сказал что-то вроде: “Если она опять начнёт, я всё покажу”.
- “Она” - это Таня? - спросила Марина.
- Скорее всего.
- А “всё” - что? - тихо сказал Корнеев.
- Не знаю.
Но уже в саму секунду, когда она это произнесла, внутри возникла ещё одна догадка. Не факт - именно догадка. Слишком живая, чтобы её не озвучить, и слишком опасная, чтобы произносить легко.
- Возможно, фотографии, - сказала Вера. - Или что-то, что было на фотографиях.
Она посмотрела на вырезанную полоску, на альбом, на снимок двора.
Таня.
Олег.
Старая библиотека.
Угроза “всё показать”.
Если у него действительно были какие-то кадры или доказательства, это меняло очень многое. Тогда шум во дворе мог быть не началом, а продолжением. Последней стадией конфликта, который тянулся до того. И если Таня знала, чем он ей угрожает, её истерика после могла быть не только страхом от увиденного, но и страхом от того, что что-то вот-вот выйдет наружу.
- Нам нужно понять, кто делал эти фотографии и где может быть полный архив, - сказал Корнеев.
- И жив ли ещё кто-то, кто тогда видел Таню до того, как её забрал отец, - добавила Марина.
- И зачем Лисин вообще влез в эту историю, - сказала Алина. - Потому что его уровень - школьная грязь, а не архивная навигация.
Белозёрова закрыла шкаф.
- Для сегодняшнего дня достаточно, - сказала она. - Всё это заберу к себе в сейф.
- Копии у нас уже есть, - отозвалась Марина. - Так что да, можно в сейф.
В этом не было угрозы. Только фиксация новой реальности: никто больше не будет хранить общую правду в одном месте и верить, что место само по себе её защитит.
Когда они вышли из комнаты и Белозёрова снова заперла дверь, коридор показался почти ослепительно живым. За окнами темнел двор, на первом этаже кто-то смеялся, в библиотеке скрипел стул - видимо, библиотекарь задержалась. В обычной школе обычный вечер. И только у Веры внутри уже не было прежнего хаоса.
Теперь у истории появились кости.
Не всё тело. Не лицо. Но кости - да.
На лестнице Марина задержала её за локоть.
- Вера, - сказала она негромко, - если через эту старую историю кто-то идёт к детям, я в стороне не останусь. Сразу предупреждаю.
- Я и не прошу.
- Хорошо.
Она помедлила.
- И ещё. Тогда, пятнадцать лет назад, я видела Таню уже после того, как её вывели из раздевалки. На лестнице. Она шла с отцом и не плакала. Но лицо у неё было… - Марина подбирала слово непривычно долго. - Не испуганное. Скорее как у человека, который понял цену ошибки и теперь лихорадочно решает, сколько ещё можно спасти.
Вера посмотрела на неё очень внимательно.
- Почему вы не сказали об этом раньше?
- Потому что не была уверена, не дорисовала ли это память. Но после того, что вы нашли, я почти уверена: она боялась не за себя одну.
Эта мысль догнала Веру уже у выхода из школы.
Не за себя одну.
Значит, кроме Тани и Олега в истории мог быть кто-то ещё, чьё имя до сих пор вообще не всплывало всерьёз. Кто-то, ради кого Тане было страшно настолько, что она сначала сорвалась, а потом согласилась говорить чужими словами.
На крыльце их догнала Алина.
- Я забрала Артёма у Натальи Сергеевны и отправила домой с матерью, - сказала она. - Но тут ещё одно.
- Что? - спросила Вера.
Алина достала телефон.
- Пока мы были наверху, в канале появился новый пост. Я не хотела отвлекать раньше времени.
Вера взяла экран.
Пост был коротким. Без фотографии. Только текст на чёрном фоне:
“Архив открыли. Поздно. Спросите у М. кто держал камеру в библиотеке.”
Внизу - эмодзи с ножницами. Как мерзкая подпись к чьей-то шутке.
- “У М.” - это Морозова? - спросила Алина.
- Скорее всего, - сказала Вера.
Корнеев прочитал через её плечо и впервые за весь день выругался - тихо, но совсем не по школьному.
- Значит, он нас видит, - сказала Марина.
- Или получает информацию сразу, - ответил он.
Вера смотрела на эти слова и понимала: следующая встреча с Леной уже не будет просто разговором двух бывших одноклассниц. Потому что если тогда в библиотеке действительно была камера - фотоаппарат, видеокамера, хоть что-то, - значит, Лена может знать не только больше, чем говорит.
Возможно, она сама когда-то держала в руках то, из-за чего весь тот май до сих пор не отпускает никого из них.
И, похоже, кто-то очень хочет, чтобы Вера спросила её об этом как можно скорее.